ерут.
- Нам, сударыня, заграница не указ мы свой расчет держим.
- Да мы твоей индюшки и не съели: ты сам видишь, я одно крылышко от нее
отломила.
- Как вам угодно, - отвечал Петр Иванов, - только я ее теперь никому
подать не могу. Как у нас русский двор, то мы, сударыня, только целое
подаем, особенно ремонтерам, потому как это господа завсегда строгие.
- Ах, какой же ты мошенник! - закричала генеральша.
Петр Иванов просил его не порочить.
- Нет, скажите бога ради, мошенник он или нет? - обратилась генеральша
заискивающим тоном к моей матери.
Мать промолчала, а Петр Иванов положил на стол счеты и вышел.
- Я не заплачу, - решила генеральша, - ни за что не заплачу, - но тут
же и спасовала, потому что вошедший лакей объявил, что Петр Иванов не
выпускает его с вещами к карете.
- Ах, боже мой, разве это же можно? - засуетилась генеральша, -
Торговаться вперед надо, - отвечал ей поучительно Борис.
- Но, мой друг, пойди, уговори его. Вы позволите? Мать позволила, Борис
пошел, долго кричал и вернулся с тем, что менее пятнадцати рублей не берет.
- Скажите, что же мне делать? - засуетилась снова генеральша.
Мать моя, зевая и закрывая рот рукою, отвечала генеральше
по-французски, что надо заплатить, и добавила, что с одного ее кузена на
Кавказе какие-то казаки на постоялом дворе потребовали пять рублей за пять
яиц и, когда тот не хотел платить, заперли его на дворе.
- Неужели это может быть и со мною? - воскликнула генеральша и,
заливаясь слезами, начала упрашивать Петра Иванова об уступке, но Петр
Иванов из пятнадцати рублей не уступил ни одной копейки, и деньги эти ему
были заплачены генеральша, негодующая и заплаканная, стала прощаться,
проклиная Русь, о которой я слышал за границей одни нежные вздохи.
- Возьмите же по крайней мере с собою этого индюка: он вам пригодится,
- сказала моя мать генеральше.
Растерянная генеральша с радостию согласилась.
- Да, да, - заговорила она, - конечно, жаркое пригодится.
И с этим ее превосходительство, остановив за руку Петра Иванова,
который хотел уносить индюка, сказала ему:
- Позволь, позволь, батюшка: ты деньги получил, а индюк мой. Дай мне
сахарной бумаги, чтобы завернуть.
Петр Иванов отказал, но мать встала с своего места, пересыпала рубленый
сахар из бумажного картуза в холщовый мешочек и передала ее Борису, который
тут же мастерски увернул индюка и вручил его непосредственно самой
генеральше. Встреча с этою гордою дамой, ее надутый вид и метаморфозы,
которые происходили с нею в течение нескольких минут, были для меня
предметом немалого удивления.
С этих пор я при виде всякого земного величия постоянно не мог
отучиться задавать себе вопрос: а как бы держало себя это величие пред
индюком и запертыми воротами?
Это невинное событие преисполнило юную душу мою неулегающимися волнами
сомнения и потом во многих случаях моей жизни служило мне соблазном и камнем
преткновения, о который я спотыкался и довольно больно разбивал себе нос.
Тотчас по отъезде генеральши в нашей компании начались на ее счет самые
злые насмешки, из чего я тогда же вывел для себя, сколь невыгодно выходить
из собрания первым, а не последним. Из этой же беседы мне впервые уяснилось,
что такое называется чванством, фанфаронством и другими именами. Но в конце
этого разговора матушка, однако, обратила Борисово внимание на то, что хорош
же, мол,
- Нам, сударыня, заграница не указ мы свой расчет держим.
- Да мы твоей индюшки и не съели: ты сам видишь, я одно крылышко от нее
отломила.
- Как вам угодно, - отвечал Петр Иванов, - только я ее теперь никому
подать не могу. Как у нас русский двор, то мы, сударыня, только целое
подаем, особенно ремонтерам, потому как это господа завсегда строгие.
- Ах, какой же ты мошенник! - закричала генеральша.
Петр Иванов просил его не порочить.
- Нет, скажите бога ради, мошенник он или нет? - обратилась генеральша
заискивающим тоном к моей матери.
Мать промолчала, а Петр Иванов положил на стол счеты и вышел.
- Я не заплачу, - решила генеральша, - ни за что не заплачу, - но тут
же и спасовала, потому что вошедший лакей объявил, что Петр Иванов не
выпускает его с вещами к карете.
- Ах, боже мой, разве это же можно? - засуетилась генеральша, -
Торговаться вперед надо, - отвечал ей поучительно Борис.
- Но, мой друг, пойди, уговори его. Вы позволите? Мать позволила, Борис
пошел, долго кричал и вернулся с тем, что менее пятнадцати рублей не берет.
- Скажите, что же мне делать? - засуетилась снова генеральша.
Мать моя, зевая и закрывая рот рукою, отвечала генеральше
по-французски, что надо заплатить, и добавила, что с одного ее кузена на
Кавказе какие-то казаки на постоялом дворе потребовали пять рублей за пять
яиц и, когда тот не хотел платить, заперли его на дворе.
- Неужели это может быть и со мною? - воскликнула генеральша и,
заливаясь слезами, начала упрашивать Петра Иванова об уступке, но Петр
Иванов из пятнадцати рублей не уступил ни одной копейки, и деньги эти ему
были заплачены генеральша, негодующая и заплаканная, стала прощаться,
проклиная Русь, о которой я слышал за границей одни нежные вздохи.
- Возьмите же по крайней мере с собою этого индюка: он вам пригодится,
- сказала моя мать генеральше.
Растерянная генеральша с радостию согласилась.
- Да, да, - заговорила она, - конечно, жаркое пригодится.
И с этим ее превосходительство, остановив за руку Петра Иванова,
который хотел уносить индюка, сказала ему:
- Позволь, позволь, батюшка: ты деньги получил, а индюк мой. Дай мне
сахарной бумаги, чтобы завернуть.
Петр Иванов отказал, но мать встала с своего места, пересыпала рубленый
сахар из бумажного картуза в холщовый мешочек и передала ее Борису, который
тут же мастерски увернул индюка и вручил его непосредственно самой
генеральше. Встреча с этою гордою дамой, ее надутый вид и метаморфозы,
которые происходили с нею в течение нескольких минут, были для меня
предметом немалого удивления.
С этих пор я при виде всякого земного величия постоянно не мог
отучиться задавать себе вопрос: а как бы держало себя это величие пред
индюком и запертыми воротами?
Это невинное событие преисполнило юную душу мою неулегающимися волнами
сомнения и потом во многих случаях моей жизни служило мне соблазном и камнем
преткновения, о который я спотыкался и довольно больно разбивал себе нос.
Тотчас по отъезде генеральши в нашей компании начались на ее счет самые
злые насмешки, из чего я тогда же вывел для себя, сколь невыгодно выходить
из собрания первым, а не последним. Из этой же беседы мне впервые уяснилось,
что такое называется чванством, фанфаронством и другими именами. Но в конце
этого разговора матушка, однако, обратила Борисово внимание на то, что хорош
же, мол,