и, от нее, с татарвой живучи, совсем отвык".
"Ну, ничего, - говорят, - здесь своя нацыя, опять привыкнешь: пей!"
Я налил себе стаканчик и думаю:
"Ну-ка, господи благослови, за свое возвращение!" - и выпил, а ватаж-
ники пристают, добрые ребята.
"Пей еще! - говорят, - ишь ты без нее как зачичкался*".
Я и еще одну позволил и сделался очень откровенный: все им рассказал:
откуда я и где и как пребывал. Всю ночь я им, у огня сидя, рассказывал и
водку пил, и все мне так радостно было, что я опять на святой Руси. но
только под утро этак, уже костерок стал тухнуть и почти все, кто слушал,
заснули, а один из них, ватажный товарищ, говорит мне:
"А паспорт же у тебя есть?"
Я говорю:
"Нет, нема".
"А если, - говорит, - нема, так тебе здесь будет тюрьма".
"Ну так я, - говорю, - я от вас не пойду; а у вас небось тут можно
жить и без паспорта?"
А он отвечает:
"Жить, - говорит, - у нас без паспорта можно, но помирать нельзя".
Я говорю:
"Это отчего?"
"А как же, - говорит, - тебя поп запишет, если ты без паспорта?
"Так как же, мол, мне на такой случай быть?"
"В воду, - говорит, - тебя тогда бросим на рыбное пропитание".
"Без попа?"
"Без попа".
Я, в легком подпитии будучи, ужасно этого испугался и стал плакать и
жалиться, а рыбак смеется.
"Я, - говорит, - над тобою шутил: помирай смело, мы тебя в родную
землю зароем".
Но я уже очень огорчился и говорю:
"Хороша, мол, шутка. Если вы этак станете надо мною часто шутить, так
я и до другой весны не доживу".
И чуть этот последний товарищ заснул, я поскорее поднялся и пошел
прочь, и пришел в Астрахань, заработал на поденщине рубль и с того часу
столь усердно запил, что не помню, как очутился в ином городе, и сижу
уже я в остроге, а оттуда меня по пересылке в свою губернию послали.
Привели меня в наш город, высекли в полиции и в свое имение доставили.
Графиня, которая меня за кошкин хвост сечь приказывала, уже померла, а
один граф остался, но тоже очень состарился, и богомольный стал, и конс-
кую охоту оставил. Доложили ему, что я пришел, он меня вспомнил и велел
меня еще раз дома высечь и чтобы я к батюшке, к отцу Илье, на дух шел.
Ну, высекли меня по-старинному, в разрядной избе, и я прихожу к отцу
Илье, а он стал меня исповедовать и на три года не разрешает мне причас-
тия...
Я говорю:
"Как же так, батюшка, я было... столько лет не причащамшись...
ждал..."
"Ну, мало ли, - говорит, - что; ты ждал, а зачем ты, - говорит, - та-
тарок при себе вместо жен держал... Ты знаешь ли, - говорит, - что я еще
милостиво делаю, что тебя только от причастия отлучаю, а если бы тебя
взяться как должно по правилу святых отец исправлять, так на тебе на жи-
вом надлежит всю одежду сжечь, но только ты, - говорит, - этого не бой-
ся, потому что этого теперь по полицейскому закону не позволяется".
"Ну что же, - думаю, - делать: останусь хоть так, без причастия, дома
поживу, отдохну после плена", - но граф этого не захотели. Изволили ска-
зать:
"Я, - говорят, - не хочу вблизи себя отлученного от причастия тер-
петь".
И приказали управителю еще раз меня высечь с оглашением для всеобщего
примера и потом на оброк пустить. Так и сделалось: выпороли меня в этот
раз по-новому, на крыльце, перед конторою, при всех людях, и дали пас-
порт. Отрадно я себя тут-то почувствовал, через столько лет совершенно
свободным человеком, с законною бумагою
"Ну, ничего, - говорят, - здесь своя нацыя, опять привыкнешь: пей!"
Я налил себе стаканчик и думаю:
"Ну-ка, господи благослови, за свое возвращение!" - и выпил, а ватаж-
ники пристают, добрые ребята.
"Пей еще! - говорят, - ишь ты без нее как зачичкался*".
Я и еще одну позволил и сделался очень откровенный: все им рассказал:
откуда я и где и как пребывал. Всю ночь я им, у огня сидя, рассказывал и
водку пил, и все мне так радостно было, что я опять на святой Руси. но
только под утро этак, уже костерок стал тухнуть и почти все, кто слушал,
заснули, а один из них, ватажный товарищ, говорит мне:
"А паспорт же у тебя есть?"
Я говорю:
"Нет, нема".
"А если, - говорит, - нема, так тебе здесь будет тюрьма".
"Ну так я, - говорю, - я от вас не пойду; а у вас небось тут можно
жить и без паспорта?"
А он отвечает:
"Жить, - говорит, - у нас без паспорта можно, но помирать нельзя".
Я говорю:
"Это отчего?"
"А как же, - говорит, - тебя поп запишет, если ты без паспорта?
"Так как же, мол, мне на такой случай быть?"
"В воду, - говорит, - тебя тогда бросим на рыбное пропитание".
"Без попа?"
"Без попа".
Я, в легком подпитии будучи, ужасно этого испугался и стал плакать и
жалиться, а рыбак смеется.
"Я, - говорит, - над тобою шутил: помирай смело, мы тебя в родную
землю зароем".
Но я уже очень огорчился и говорю:
"Хороша, мол, шутка. Если вы этак станете надо мною часто шутить, так
я и до другой весны не доживу".
И чуть этот последний товарищ заснул, я поскорее поднялся и пошел
прочь, и пришел в Астрахань, заработал на поденщине рубль и с того часу
столь усердно запил, что не помню, как очутился в ином городе, и сижу
уже я в остроге, а оттуда меня по пересылке в свою губернию послали.
Привели меня в наш город, высекли в полиции и в свое имение доставили.
Графиня, которая меня за кошкин хвост сечь приказывала, уже померла, а
один граф остался, но тоже очень состарился, и богомольный стал, и конс-
кую охоту оставил. Доложили ему, что я пришел, он меня вспомнил и велел
меня еще раз дома высечь и чтобы я к батюшке, к отцу Илье, на дух шел.
Ну, высекли меня по-старинному, в разрядной избе, и я прихожу к отцу
Илье, а он стал меня исповедовать и на три года не разрешает мне причас-
тия...
Я говорю:
"Как же так, батюшка, я было... столько лет не причащамшись...
ждал..."
"Ну, мало ли, - говорит, - что; ты ждал, а зачем ты, - говорит, - та-
тарок при себе вместо жен держал... Ты знаешь ли, - говорит, - что я еще
милостиво делаю, что тебя только от причастия отлучаю, а если бы тебя
взяться как должно по правилу святых отец исправлять, так на тебе на жи-
вом надлежит всю одежду сжечь, но только ты, - говорит, - этого не бой-
ся, потому что этого теперь по полицейскому закону не позволяется".
"Ну что же, - думаю, - делать: останусь хоть так, без причастия, дома
поживу, отдохну после плена", - но граф этого не захотели. Изволили ска-
зать:
"Я, - говорят, - не хочу вблизи себя отлученного от причастия тер-
петь".
И приказали управителю еще раз меня высечь с оглашением для всеобщего
примера и потом на оброк пустить. Так и сделалось: выпороли меня в этот
раз по-новому, на крыльце, перед конторою, при всех людях, и дали пас-
порт. Отрадно я себя тут-то почувствовал, через столько лет совершенно
свободным человеком, с законною бумагою