мех, одна малая птичка, красноустик, вроде нашей
ласточки, самая непримечательная, а только у губок этакая оторочка крас-
ная. Зачем она к этим морским берегам летит - не знаю, но как сесть ей
постоянно здесь не на что, то она упадет на солончак, полежит на своей
хлупи* и, глядишь, опять схватилась и опять полетела, а ты и сего лишен,
ибо крыльев нет, и ты снова здесь, и нет тебе ни смерти, ни живота, ни
покаяния, а умрешь, так как барана тебя в соль положат, и лежи до конца
света солониною. А еще и этого тошнее зимой на тюбеньке; снег малый,
только чуть траву укроет и залубенит - татары тогда все в юртах над ог-
нем сидят, курят... И вот тут они со скуки тоже часто между собою порют-
ся. Тогда выйдешь, и глянуть не на что: кони нахохрятся и ходят свернув-
шись, худые такие, что только хвосты да гривы развеваются. Насилу ноги
волочат и копытом снежный наст разгребают и мерзлую травку гложут, тем и
питаются, - это и называется тюбенькуют... Несносно. Только и рассеяния,
что если замечают, что какой конь очень ослабел и тюбеньковать не может
- снегу копытом не пробивает и мерзлого корня зубом не достает, то тако-
го сейчас в горло ножом колют и шкуру снимают, а мясо едят. Препоганое,
однако, мясо: сладкое, все равно вроде как коровье вымя, но жесткое; от
нужды, разумеется, ешь, а самого мутит. У меня, спасибо, одна жена умела
еще коневьи ребра коптить: возьмет как есть коневье ребро, с мясом с
обеих сторон, да в большую кишку всунет и над очагом выкоптит. Это еще
ничего, сходнее есть можно, потому что оно по крайнем мере запахом вроде
ветчины отдает, но а на вкус все равно тоже поганое. И тут-то этакую га-
дость гложешь и вдруг вздумаешь: эх, а дома у нас теперь в деревне к
празднику уток, мол, и гусей щипят, свиней режут, щи с зашеиной варят
жирные-прежирные, и отец Илья, наш священник, добрый-предобрый старичок,
теперь скоро пойдет он Христа славить, и с ним дьяки, попадьи и дьячихи
идут, и с семинаристами, и все навеселе, а сам отец Илья много пить не
может: в господском доме ему дворецкий рюмочку поднесет; в конторе тоже
управитель с нянькой вышлет попотчует, отец Илья и раскиснет и ползет к
нам на дворню, совсем чуть ножки волочит пьяненький: в первой с краю из-
бе еще как-нибудь рюмочку прососет, а там уж более не может и все под
ризой в бутылочку сливает. Так это все у него семейственно, даже в рас-
суждении кушанья, он если что посмачнее из съестного увидит, просит:
"Дайте, говорит, мне в газетную бумажку, я с собой заверну". Ему обыкно-
венно скажут: "Нету, мол, батюшка, у нас газетной бумаги", - он не сер-
дится, а возьмет так просто и не завернувши своей попадейке передаст, и
дальше столь же мирно пойдет. Ах, судари, как это все с детства памятное
житье пойдет вспоминаться, и понапрет на душу, и станет вдруг загнетать
на печенях, что где ты пропадаешь, ото всего этого счастия отлучен и
столько лет на духу не был, и живешь невенчанный и умрешь неотпетый, и
охватит тебя тоска, и... дождешься ночи, выползешь потихоньку за ставку,
чтобы ни жены, ни дети и никто бы тебя из поганых не видал, и начнешь
молиться... и молишься... так молишься, что даже снег инда под коленами
протает и где слезы падали - утром травку увидишь.
Рассказчик умолк и поник головою. Его никто не тревожил; казалось,
все были проникнуты уважением к святой скорби его последних воспомина-
ний; но прошла минута, и Иван Северьяныч сам вздохнул, как рукой ма
ласточки, самая непримечательная, а только у губок этакая оторочка крас-
ная. Зачем она к этим морским берегам летит - не знаю, но как сесть ей
постоянно здесь не на что, то она упадет на солончак, полежит на своей
хлупи* и, глядишь, опять схватилась и опять полетела, а ты и сего лишен,
ибо крыльев нет, и ты снова здесь, и нет тебе ни смерти, ни живота, ни
покаяния, а умрешь, так как барана тебя в соль положат, и лежи до конца
света солониною. А еще и этого тошнее зимой на тюбеньке; снег малый,
только чуть траву укроет и залубенит - татары тогда все в юртах над ог-
нем сидят, курят... И вот тут они со скуки тоже часто между собою порют-
ся. Тогда выйдешь, и глянуть не на что: кони нахохрятся и ходят свернув-
шись, худые такие, что только хвосты да гривы развеваются. Насилу ноги
волочат и копытом снежный наст разгребают и мерзлую травку гложут, тем и
питаются, - это и называется тюбенькуют... Несносно. Только и рассеяния,
что если замечают, что какой конь очень ослабел и тюбеньковать не может
- снегу копытом не пробивает и мерзлого корня зубом не достает, то тако-
го сейчас в горло ножом колют и шкуру снимают, а мясо едят. Препоганое,
однако, мясо: сладкое, все равно вроде как коровье вымя, но жесткое; от
нужды, разумеется, ешь, а самого мутит. У меня, спасибо, одна жена умела
еще коневьи ребра коптить: возьмет как есть коневье ребро, с мясом с
обеих сторон, да в большую кишку всунет и над очагом выкоптит. Это еще
ничего, сходнее есть можно, потому что оно по крайнем мере запахом вроде
ветчины отдает, но а на вкус все равно тоже поганое. И тут-то этакую га-
дость гложешь и вдруг вздумаешь: эх, а дома у нас теперь в деревне к
празднику уток, мол, и гусей щипят, свиней режут, щи с зашеиной варят
жирные-прежирные, и отец Илья, наш священник, добрый-предобрый старичок,
теперь скоро пойдет он Христа славить, и с ним дьяки, попадьи и дьячихи
идут, и с семинаристами, и все навеселе, а сам отец Илья много пить не
может: в господском доме ему дворецкий рюмочку поднесет; в конторе тоже
управитель с нянькой вышлет попотчует, отец Илья и раскиснет и ползет к
нам на дворню, совсем чуть ножки волочит пьяненький: в первой с краю из-
бе еще как-нибудь рюмочку прососет, а там уж более не может и все под
ризой в бутылочку сливает. Так это все у него семейственно, даже в рас-
суждении кушанья, он если что посмачнее из съестного увидит, просит:
"Дайте, говорит, мне в газетную бумажку, я с собой заверну". Ему обыкно-
венно скажут: "Нету, мол, батюшка, у нас газетной бумаги", - он не сер-
дится, а возьмет так просто и не завернувши своей попадейке передаст, и
дальше столь же мирно пойдет. Ах, судари, как это все с детства памятное
житье пойдет вспоминаться, и понапрет на душу, и станет вдруг загнетать
на печенях, что где ты пропадаешь, ото всего этого счастия отлучен и
столько лет на духу не был, и живешь невенчанный и умрешь неотпетый, и
охватит тебя тоска, и... дождешься ночи, выползешь потихоньку за ставку,
чтобы ни жены, ни дети и никто бы тебя из поганых не видал, и начнешь
молиться... и молишься... так молишься, что даже снег инда под коленами
протает и где слезы падали - утром травку увидишь.
Рассказчик умолк и поник головою. Его никто не тревожил; казалось,
все были проникнуты уважением к святой скорби его последних воспомина-
ний; но прошла минута, и Иван Северьяныч сам вздохнул, как рукой ма