путе-
шествиях, но и на самых островах не всегда надевают камилавки, а в
сельской простоте ограничиваются колпачками. Этому новому нашему сопут-
нику, оказавшемуся впоследствии чрезвычайно интересным человеком, по ви-
ду можно было дать с небольшим лет за пятьдесят; но он был в полном
смысле слова богатырь, и притом типический, простодушный, добрый русский
богатырь, напоминающий дедушку Илью Муромца в прекрасной картине Вереща-
гина и в поэме графа А. К. Толстого*. Казалось, что ему бы не в ряске
ходить, а сидеть бы ему на "чубаром" да ездить в лаптищах по лесу и ле-
ниво нюхать, как "смолой и земляникой пахнет темный бор".
Но, при всем этом добром простодушии, не много надо было наблюда-
тельности, чтобы видеть в нем человека много видевшего и, что называет-
ся, "бывалого". Он держался смело, самоуверенно, хотя и без неприятной
развязности, и заговорил приятным басом с повадкою.
- Это все ничего не значит, - начал он, лениво и мягко выпуская слово
за словом из-под густых, вверх, по-гусарски, закрученных седых усов. -
Я, что вы насчет того света для самоубийцев говорите, что они будто ни-
когда не простятся, не приемлю. И что за них будто некому молиться - это
тоже пустяки, потому что есть такой человек, который все их положение
самым легким манером очень просто может поправить.
Его спросили: кто же это такой человек, который ведает и исправляет
дела самоубийц, после их смерти?
- А вот кто-с, - отвечал богатырь-черноризец, - есть в московской
епархии* в одном селе попик - прегорчающий пьяница, которого чуть было
не расстригли, - так он ими орудует.
- Как же вам это известно?
- А помилуйте-с, это не я один знаю, а все в московском округе про то
знают, потому что это дело шло через самого высокопреосвященного митро-
полита Филарета.
Вышла маленькая пауза, и кто-то сказал, что все это довольно сомни-
тельно.
Черноризец нимало не обиделся этим замечанием и отвечал:
- Да-с, оно по первому взгляду так-с, сомнительно-с. И что тут удиви-
тельного, что оно нам сомнительным кажется, когда даже сами его высокоп-
реосвященство долго этому не верили, а потом, получив верные тому дока-
зательства, увидали, что нельзя этому не верить, и поверили?
Пассажиры пристали к иноку с просьбою рассказать эту дивную историю,
и он от этого не отказался и начал следующее:
- Повествуют так, что пишет будто бы раз один благочинный высокопре-
освященному владыке, что будто бы, говорит, так и так, этот попик ужас-
ная пьяница, - пьет вино и в приходе не годится. И оно, это донесение,
по одной сущности было справедливо. Владыко и велели прислать к ним это-
го попика в Москву. Посмотрели на него и видят, что действительно этот
попик запивашка, и решили, что быть ему без места. Попик огорчился и да-
же перестал пить, и все убивается и оплакивает: "До чего, думает, я себя
довел, и что мне теперь больше делать, как не руки на себя наложить? Это
одно, говорит, мне только и осталося: тогда, по крайней мере, владыка
сжалятся над моею несчастною семьею и дочери жениха дадут, чтобы он на
мое место заступил семью мою питал". Вот и хорошо: так он порешил насто-
ятельно себя кончить и день к тому определил, но только как был он чело-
век доброй души, то подумал: "Хорошо же; умереть-то я, положим, умру, а
ведь я не скотина: я не без души, - куда потом моя душа пойдет?" И стал
он от этого часу еще больше скорбеть. Ну, хорошо: скорбит он и скор
шествиях, но и на самых островах не всегда надевают камилавки, а в
сельской простоте ограничиваются колпачками. Этому новому нашему сопут-
нику, оказавшемуся впоследствии чрезвычайно интересным человеком, по ви-
ду можно было дать с небольшим лет за пятьдесят; но он был в полном
смысле слова богатырь, и притом типический, простодушный, добрый русский
богатырь, напоминающий дедушку Илью Муромца в прекрасной картине Вереща-
гина и в поэме графа А. К. Толстого*. Казалось, что ему бы не в ряске
ходить, а сидеть бы ему на "чубаром" да ездить в лаптищах по лесу и ле-
ниво нюхать, как "смолой и земляникой пахнет темный бор".
Но, при всем этом добром простодушии, не много надо было наблюда-
тельности, чтобы видеть в нем человека много видевшего и, что называет-
ся, "бывалого". Он держался смело, самоуверенно, хотя и без неприятной
развязности, и заговорил приятным басом с повадкою.
- Это все ничего не значит, - начал он, лениво и мягко выпуская слово
за словом из-под густых, вверх, по-гусарски, закрученных седых усов. -
Я, что вы насчет того света для самоубийцев говорите, что они будто ни-
когда не простятся, не приемлю. И что за них будто некому молиться - это
тоже пустяки, потому что есть такой человек, который все их положение
самым легким манером очень просто может поправить.
Его спросили: кто же это такой человек, который ведает и исправляет
дела самоубийц, после их смерти?
- А вот кто-с, - отвечал богатырь-черноризец, - есть в московской
епархии* в одном селе попик - прегорчающий пьяница, которого чуть было
не расстригли, - так он ими орудует.
- Как же вам это известно?
- А помилуйте-с, это не я один знаю, а все в московском округе про то
знают, потому что это дело шло через самого высокопреосвященного митро-
полита Филарета.
Вышла маленькая пауза, и кто-то сказал, что все это довольно сомни-
тельно.
Черноризец нимало не обиделся этим замечанием и отвечал:
- Да-с, оно по первому взгляду так-с, сомнительно-с. И что тут удиви-
тельного, что оно нам сомнительным кажется, когда даже сами его высокоп-
реосвященство долго этому не верили, а потом, получив верные тому дока-
зательства, увидали, что нельзя этому не верить, и поверили?
Пассажиры пристали к иноку с просьбою рассказать эту дивную историю,
и он от этого не отказался и начал следующее:
- Повествуют так, что пишет будто бы раз один благочинный высокопре-
освященному владыке, что будто бы, говорит, так и так, этот попик ужас-
ная пьяница, - пьет вино и в приходе не годится. И оно, это донесение,
по одной сущности было справедливо. Владыко и велели прислать к ним это-
го попика в Москву. Посмотрели на него и видят, что действительно этот
попик запивашка, и решили, что быть ему без места. Попик огорчился и да-
же перестал пить, и все убивается и оплакивает: "До чего, думает, я себя
довел, и что мне теперь больше делать, как не руки на себя наложить? Это
одно, говорит, мне только и осталося: тогда, по крайней мере, владыка
сжалятся над моею несчастною семьею и дочери жениха дадут, чтобы он на
мое место заступил семью мою питал". Вот и хорошо: так он порешил насто-
ятельно себя кончить и день к тому определил, но только как был он чело-
век доброй души, то подумал: "Хорошо же; умереть-то я, положим, умру, а
ведь я не скотина: я не без души, - куда потом моя душа пойдет?" И стал
он от этого часу еще больше скорбеть. Ну, хорошо: скорбит он и скор