строй и гонят...
"Вон, говорят, ступай, толпега старая"... По всякий час ему не жалуюсь...
терплю...
Марина. Ах, мамушка, не говори! У тебя нет дочки; я не могу тебя взять:
я сама в амбаре скрываюсь...
Мать. В анбаре! Зачем в анбаре?
Марина. К мужу выслать хотят.
Мать. На что ты ему? Он пьяница, он все пропил, писали.
Марина. Так что ж? Назло это делают.
Мать. Все назло, дитя, делают. Как я плакала, как сказали, что ты
пропала, просила, чтобы меня с молчановской дачи не выгоняли... (понижая
голос) нет... не послушали, назло выгнали. Фирс Григорьич сказал: "Здесь,
говорит, не богадельня, а опека теперь... Ступай, говорит, свою дочь разыщи,
тогда и упокой тебе будет". А я баю, где, баю, мне, родной, искать ее? меня,
говорю, слепую, собаки съедят... "А ты, говорит, с палочкой". Все, деточка,
у нас наше добро отобрали: два твои матеревые платья взяли. Ты их сама
выработала на кружевах; а они говорят, это, говорят, Молчанов дарил...
Марина. Бог с ними, матушка! Какие там платья считать: мы сами пропали.
Мать. Да, да, да, детка! Я уж так себе и думала, как меня вчера
обидели: не найду, говорю, если ее еще три дня, Маринушки, и жизни себя
решу; да вот и нашла. А то они, мать-то с сестрой Калины Дмитрича, без него
все вон меня гонят. Калина Дмитрич говорит: "иди, старушка, со мной щи
есть"; а когда его нет, они и хлеб от меня запирают. Не как мы с тобой дуры,
когда было что, всем были щедрые да раздачливые. "иди, говорят, по миру - ты
убога: тебе всякий подаст". Ономедни послушала их: пошла у соседей
попросить, а ребятишки собаками травить стали, балуючись, - пес злой такой
кинулся, тут за самую грудь и прокусил, а мне отбиться не видно его...
Смеются: "это за то, говорят, эту грудь прокусил, что дочку гордячку
выкормила..." Я уж нонче вечером на кухню хожу: тюрьку себе из корочек мочу.
Марина. Мамушка, да ты б самому-то об этом сказала!
Мать. На что, детушка, ссорить их! Он говорит: "ешь со мной щи,
старушка". Я с ним и ем, когда дома он. - Это они, пересмешницы. Они
говорят: "о чем, старая, плачешь?" Я в уголке о тебе плачу, а им говорю: про
домик свой плачу. По холоду-то теперь, донюшка, похожу, все в домик и
манется. Тепленький, говорю, у нас свой домик был; печечка в угле была...
старые косточки плачут по печечке... А они на свою печь не пущают... не-ет,
не пущают, - сами опят. При нем погреюсь, а без него... "не рожать было,
говорят, дочки гордячки". И Фирс Григорьич намедни за обедней копеечку подал
мне и тоже говорит: "Надо бы говорит, тебя дочке-то твоей пожалеть. Ишь,
говорит" ты какое мирское челобитье, в лубочке связанное"... Пожалей меня,
дочушка!
Марина. Мамушка! сердце мое разорвалося, тебя слушаючи; да что ж я
поделаю?
Мать. "Домик, говорит, ваш отдам", говорит Фирс-то Григорьич.
Марина. Матушка! да неужели ж ты не знаешь, чего он от меня хочет-то?
Мать. Ничего про то не сказал. Так, верно, чтоб ты покорилась, хочет.
Марина. Так! так!.. Мамушка, кто нынче что-нибудь так делает? О боже
мой! Да скорее солнце на восток с запада пойдет, чем мужчина что-нибудь
женщине так, даром сделает!
Мать. "Нехорошо, говорит, что дает собакам грудь-то твою кусать, откуда
молоко сосала. Это, говорит, была ее житница". Я, говорю, не ропщу на
господа: у меня добрая, честная дочь, а люди смеются:
"Вон, говорят, ступай, толпега старая"... По всякий час ему не жалуюсь...
терплю...
Марина. Ах, мамушка, не говори! У тебя нет дочки; я не могу тебя взять:
я сама в амбаре скрываюсь...
Мать. В анбаре! Зачем в анбаре?
Марина. К мужу выслать хотят.
Мать. На что ты ему? Он пьяница, он все пропил, писали.
Марина. Так что ж? Назло это делают.
Мать. Все назло, дитя, делают. Как я плакала, как сказали, что ты
пропала, просила, чтобы меня с молчановской дачи не выгоняли... (понижая
голос) нет... не послушали, назло выгнали. Фирс Григорьич сказал: "Здесь,
говорит, не богадельня, а опека теперь... Ступай, говорит, свою дочь разыщи,
тогда и упокой тебе будет". А я баю, где, баю, мне, родной, искать ее? меня,
говорю, слепую, собаки съедят... "А ты, говорит, с палочкой". Все, деточка,
у нас наше добро отобрали: два твои матеревые платья взяли. Ты их сама
выработала на кружевах; а они говорят, это, говорят, Молчанов дарил...
Марина. Бог с ними, матушка! Какие там платья считать: мы сами пропали.
Мать. Да, да, да, детка! Я уж так себе и думала, как меня вчера
обидели: не найду, говорю, если ее еще три дня, Маринушки, и жизни себя
решу; да вот и нашла. А то они, мать-то с сестрой Калины Дмитрича, без него
все вон меня гонят. Калина Дмитрич говорит: "иди, старушка, со мной щи
есть"; а когда его нет, они и хлеб от меня запирают. Не как мы с тобой дуры,
когда было что, всем были щедрые да раздачливые. "иди, говорят, по миру - ты
убога: тебе всякий подаст". Ономедни послушала их: пошла у соседей
попросить, а ребятишки собаками травить стали, балуючись, - пес злой такой
кинулся, тут за самую грудь и прокусил, а мне отбиться не видно его...
Смеются: "это за то, говорят, эту грудь прокусил, что дочку гордячку
выкормила..." Я уж нонче вечером на кухню хожу: тюрьку себе из корочек мочу.
Марина. Мамушка, да ты б самому-то об этом сказала!
Мать. На что, детушка, ссорить их! Он говорит: "ешь со мной щи,
старушка". Я с ним и ем, когда дома он. - Это они, пересмешницы. Они
говорят: "о чем, старая, плачешь?" Я в уголке о тебе плачу, а им говорю: про
домик свой плачу. По холоду-то теперь, донюшка, похожу, все в домик и
манется. Тепленький, говорю, у нас свой домик был; печечка в угле была...
старые косточки плачут по печечке... А они на свою печь не пущают... не-ет,
не пущают, - сами опят. При нем погреюсь, а без него... "не рожать было,
говорят, дочки гордячки". И Фирс Григорьич намедни за обедней копеечку подал
мне и тоже говорит: "Надо бы говорит, тебя дочке-то твоей пожалеть. Ишь,
говорит" ты какое мирское челобитье, в лубочке связанное"... Пожалей меня,
дочушка!
Марина. Мамушка! сердце мое разорвалося, тебя слушаючи; да что ж я
поделаю?
Мать. "Домик, говорит, ваш отдам", говорит Фирс-то Григорьич.
Марина. Матушка! да неужели ж ты не знаешь, чего он от меня хочет-то?
Мать. Ничего про то не сказал. Так, верно, чтоб ты покорилась, хочет.
Марина. Так! так!.. Мамушка, кто нынче что-нибудь так делает? О боже
мой! Да скорее солнце на восток с запада пойдет, чем мужчина что-нибудь
женщине так, даром сделает!
Мать. "Нехорошо, говорит, что дает собакам грудь-то твою кусать, откуда
молоко сосала. Это, говорит, была ее житница". Я, говорю, не ропщу на
господа: у меня добрая, честная дочь, а люди смеются: