нув.) У нас из эстого просто.
Обрезов. Что вы все про какой вздор мелете! Вот уж сколько раз я
заметил, что где только этот Пашка замешался, там уж добрых речей не
дожидайся. Давайте лучше про дело-то потолкуем. Иван Максимыч ведь сейчас
придет и спросит, что же мы артель, что ли, составим? Надо это порешить. Он
так хочет, чтобы всех приставников, что за материалами смотрят, прочь. Сами,
говорит, устройте, чтоб нечего за вами смотреть было, и как воровства не
будет, я вам процент дам.
1-й фабричный. Какой такой процент?
2-й фабричный. Это не слыхано.
Обрезов. Да ведь вам в толк об этом Иван Максимыч рассказывал.
1-й фабричный. Поняли мы! да ведь кто его знает.
2-й фабричный. Опять как же ты за других поручишься, что он не украдет?
Голоса. Это никак невозможно.
Обрезов. Да с чего кто красть-то станет, если друг за друга поручимся?
1-й фабричный. С чего? Мало ли с чего кто крадет!
Приезжий. Иной привычку такую имеет, что к этому привержен.
2-й фабричный. А есть такие, что просто со скуки крадут.
Челночек. Да это что про то толковать! без этого никак невозможно.
Обрезов. Что ты это врешь-то! Почему это невозможно?
Челночек. Потому, что мы в этом деле вроде как порченые: даже кому и не
нужно, не своей охотой крадет.
Обрезов. Эка дура, что городит! Да ты сам-то русский или турка?
Челночек (вздохнув). Я не русский и не турка, а из Питера фигурка.
Обрезов. Да турецкое у тебя и рассуждение.
Челночек. Нет, дядя, я знаю, что это тоже неспроста, а по благословенью
делается.
Обрезов. От кого ж это могло быть такое благословение, чтобы красть?
Челночек. От странника. Ходил такой странник по свету и был уловлен от
дванадесяти язык и пропят на древе, и никто за него не заступится. Вот как
он на древе начал томиться, и начали люди приходить к нему с жалостию, чтобы
спасать его. Сунулись первые немцы, потому без них и вода не освятится, их
везде спрашивают. "Господине честной, говорят, хочешь ли, мы тебя
отторгуем?" Он покивал на них головою и говорит: "Ступайте, торгуйте себе
целую жизнь". Так они по этому слову его завернулись и пошли, и все торгуют,
и до века всем торговать будут. Тут сейчас французы, народ атакой верткий.
"Господине честной, давай, говорят, мы тебя отвоюем". - "Ступайте, говорит,
воюйте себе целую жизнь". Таки они все и будут целый век воевать, и все без
толку. Тогда уж наши русаки, - как они против немцев и французов,
разумеется, обстоятельней, то видят, что не хочет он ни торговлею, ни
отъемом спасаться. "Господине честной, давай, говорят, мы тебя уворуем". А
он нам и брякни: "Ступайте, говорит, воруйте себе целую жизнь". Вот нам
этого никак переступить и невозможно: мы и воруем.
Обрезов. О брехун, брехун! Так стало уж, по-твоему, до веку нам со
всеми этими художествами и не расстаться?
Челночек. Как можно до веку художеству быть? Это все до тех пор
художество, пока у петербургских свинтусов в грудях живое сердце забьется.
Мне один человек на Неве на перевозе сказывал: "Видишь, говорит, молодец,
перед художеств академией две каменных собаки в колпаках лежат? Это говорит,
не собаки, а свинтусы. Из города Фив, из Египта их привезли; с тем, говорит,
их и привезли, что пока в этих свинтусах живое сердце не затрепещется, до
тех пор чтоб ш-ша! чтоб ничему, значит, настоящему не быть, а
Обрезов. Что вы все про какой вздор мелете! Вот уж сколько раз я
заметил, что где только этот Пашка замешался, там уж добрых речей не
дожидайся. Давайте лучше про дело-то потолкуем. Иван Максимыч ведь сейчас
придет и спросит, что же мы артель, что ли, составим? Надо это порешить. Он
так хочет, чтобы всех приставников, что за материалами смотрят, прочь. Сами,
говорит, устройте, чтоб нечего за вами смотреть было, и как воровства не
будет, я вам процент дам.
1-й фабричный. Какой такой процент?
2-й фабричный. Это не слыхано.
Обрезов. Да ведь вам в толк об этом Иван Максимыч рассказывал.
1-й фабричный. Поняли мы! да ведь кто его знает.
2-й фабричный. Опять как же ты за других поручишься, что он не украдет?
Голоса. Это никак невозможно.
Обрезов. Да с чего кто красть-то станет, если друг за друга поручимся?
1-й фабричный. С чего? Мало ли с чего кто крадет!
Приезжий. Иной привычку такую имеет, что к этому привержен.
2-й фабричный. А есть такие, что просто со скуки крадут.
Челночек. Да это что про то толковать! без этого никак невозможно.
Обрезов. Что ты это врешь-то! Почему это невозможно?
Челночек. Потому, что мы в этом деле вроде как порченые: даже кому и не
нужно, не своей охотой крадет.
Обрезов. Эка дура, что городит! Да ты сам-то русский или турка?
Челночек (вздохнув). Я не русский и не турка, а из Питера фигурка.
Обрезов. Да турецкое у тебя и рассуждение.
Челночек. Нет, дядя, я знаю, что это тоже неспроста, а по благословенью
делается.
Обрезов. От кого ж это могло быть такое благословение, чтобы красть?
Челночек. От странника. Ходил такой странник по свету и был уловлен от
дванадесяти язык и пропят на древе, и никто за него не заступится. Вот как
он на древе начал томиться, и начали люди приходить к нему с жалостию, чтобы
спасать его. Сунулись первые немцы, потому без них и вода не освятится, их
везде спрашивают. "Господине честной, говорят, хочешь ли, мы тебя
отторгуем?" Он покивал на них головою и говорит: "Ступайте, торгуйте себе
целую жизнь". Так они по этому слову его завернулись и пошли, и все торгуют,
и до века всем торговать будут. Тут сейчас французы, народ атакой верткий.
"Господине честной, давай, говорят, мы тебя отвоюем". - "Ступайте, говорит,
воюйте себе целую жизнь". Таки они все и будут целый век воевать, и все без
толку. Тогда уж наши русаки, - как они против немцев и французов,
разумеется, обстоятельней, то видят, что не хочет он ни торговлею, ни
отъемом спасаться. "Господине честной, давай, говорят, мы тебя уворуем". А
он нам и брякни: "Ступайте, говорит, воруйте себе целую жизнь". Вот нам
этого никак переступить и невозможно: мы и воруем.
Обрезов. О брехун, брехун! Так стало уж, по-твоему, до веку нам со
всеми этими художествами и не расстаться?
Челночек. Как можно до веку художеству быть? Это все до тех пор
художество, пока у петербургских свинтусов в грудях живое сердце забьется.
Мне один человек на Неве на перевозе сказывал: "Видишь, говорит, молодец,
перед художеств академией две каменных собаки в колпаках лежат? Это говорит,
не собаки, а свинтусы. Из города Фив, из Египта их привезли; с тем, говорит,
их и привезли, что пока в этих свинтусах живое сердце не затрепещется, до
тех пор чтоб ш-ша! чтоб ничему, значит, настоящему не быть, а