ели с раздирающей детской тоскою на ту же глупо блестящею пуговицу.
Пизонский развздыхался. Дробные слезы ребячьи на щеках забитого ребенка
непереносимы. Необъятная любовь и нежность овладели сердцем Пизонского в
виду этих слез. Он готов был все сделать, чтобы отереть эти слезы; но что
мог для кого-нибудь сделать он - нищий, калека и урод, когда сотни людей,
представляя себе его собственное положение, наверное почитают его самого
обреченным на гибель?
И всякий бы простил ему безучастие, потому что бедный урод ничего не
мог сделать для двух сирот. У них был хотя нищенский приют Пустырихи,
Пизонский же был совсем бесприютен. А взять чужое дитя - это, говорят, так
ответственно, что страхом этой ответственности всегда можно извинить себя и
оставить все на волю безответственного случая.
Пизонский, к счастию, не философствовал, а хорошо чувствовал и потому
поступил иначе.
Дождавшись возвращения Пустырихи домой, он попросился у нее
переночевать. Ночью он все вставал и наведывался к детям, а к утру окрест
его запорхали какие-то чудные грезы, и утром он, забывая собственную
беспомощность и бесприютность, стал умолять старуху, чтобы она отдала ему
сироток.
- Я их, бабушка, воздою, я выучу их, бабонька, - говорил Пизонский.
Старуха и слушать об этом не хотела. Она хотела посылать детей
побираться и потому выгнала самого Пизонского и захлопнула у него перед
носом дверь свою.
"Тягаться с нею судом, - подумал Пизонский, - долго, и денег у меня нет
на то, да и пока велят ей отдать мне детей, она их непременно ослепит". Но
расстаться с детьми и снова идти бог знает куда одному - Пизонскому теперь
уже показалось невозможно, и он в течение следующей за сим ночи придумал
нечто другое.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Увидев у одного крестьянского половня лозовую плетушку, в которой носят
мякину и ухоботье, Пизонский утащил ее за сарай, высыпал из нее вон ржаной
колос, настлал на дно свежего сена и припрятал у Пустырихи на огороде. (Он
сделал преступление - он украл плетушку.) Чуть только на другой день
выглянуло на небе солнышко и Пустыриха, по заведенному порядку, тронулась с
поводаркой в побор, Пизонский схватил оставшихся дома девочек, посадил их в
плетушку, подцепил ее своим кушаком за плечи и с длинным костылем в руке
зашагал своими длинными ногами к городу. Боязнь погони и страх за участь
детей, которые, как неоперившиеся птички, спали, свернувшись, в плетушке за
его плечами, так гнали Пизонского, что он не отдыхая отмахал в летний день
шестьдесят верст и вечером стал в Старый Город. Здесь ему не было места
одному, и сюда он теперь являлся еще с двумя взятыми на свое попечение
детьми.
Всякий имел полное основание назвать этого человека дураком.
- Что-то он теперь будет делать? Куда он с ними поденется?
- Дурак!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Качаясь за спиною Пизонского, обе путешествовавшие в плетушке сиротки
спали целый день; но вечерняя прохлада разбудила их, и они начали с холоду
ежиться и попискивать. Но это уж было у пристани. Пизонский в это время уже
свернул в сторону в подгородние конопляники. Здесь он взял обеих девочек под
мышки, вытряс на землю бывшее на дне плетушки сено, уложил на него де
Пизонский развздыхался. Дробные слезы ребячьи на щеках забитого ребенка
непереносимы. Необъятная любовь и нежность овладели сердцем Пизонского в
виду этих слез. Он готов был все сделать, чтобы отереть эти слезы; но что
мог для кого-нибудь сделать он - нищий, калека и урод, когда сотни людей,
представляя себе его собственное положение, наверное почитают его самого
обреченным на гибель?
И всякий бы простил ему безучастие, потому что бедный урод ничего не
мог сделать для двух сирот. У них был хотя нищенский приют Пустырихи,
Пизонский же был совсем бесприютен. А взять чужое дитя - это, говорят, так
ответственно, что страхом этой ответственности всегда можно извинить себя и
оставить все на волю безответственного случая.
Пизонский, к счастию, не философствовал, а хорошо чувствовал и потому
поступил иначе.
Дождавшись возвращения Пустырихи домой, он попросился у нее
переночевать. Ночью он все вставал и наведывался к детям, а к утру окрест
его запорхали какие-то чудные грезы, и утром он, забывая собственную
беспомощность и бесприютность, стал умолять старуху, чтобы она отдала ему
сироток.
- Я их, бабушка, воздою, я выучу их, бабонька, - говорил Пизонский.
Старуха и слушать об этом не хотела. Она хотела посылать детей
побираться и потому выгнала самого Пизонского и захлопнула у него перед
носом дверь свою.
"Тягаться с нею судом, - подумал Пизонский, - долго, и денег у меня нет
на то, да и пока велят ей отдать мне детей, она их непременно ослепит". Но
расстаться с детьми и снова идти бог знает куда одному - Пизонскому теперь
уже показалось невозможно, и он в течение следующей за сим ночи придумал
нечто другое.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Увидев у одного крестьянского половня лозовую плетушку, в которой носят
мякину и ухоботье, Пизонский утащил ее за сарай, высыпал из нее вон ржаной
колос, настлал на дно свежего сена и припрятал у Пустырихи на огороде. (Он
сделал преступление - он украл плетушку.) Чуть только на другой день
выглянуло на небе солнышко и Пустыриха, по заведенному порядку, тронулась с
поводаркой в побор, Пизонский схватил оставшихся дома девочек, посадил их в
плетушку, подцепил ее своим кушаком за плечи и с длинным костылем в руке
зашагал своими длинными ногами к городу. Боязнь погони и страх за участь
детей, которые, как неоперившиеся птички, спали, свернувшись, в плетушке за
его плечами, так гнали Пизонского, что он не отдыхая отмахал в летний день
шестьдесят верст и вечером стал в Старый Город. Здесь ему не было места
одному, и сюда он теперь являлся еще с двумя взятыми на свое попечение
детьми.
Всякий имел полное основание назвать этого человека дураком.
- Что-то он теперь будет делать? Куда он с ними поденется?
- Дурак!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Качаясь за спиною Пизонского, обе путешествовавшие в плетушке сиротки
спали целый день; но вечерняя прохлада разбудила их, и они начали с холоду
ежиться и попискивать. Но это уж было у пристани. Пизонский в это время уже
свернул в сторону в подгородние конопляники. Здесь он взял обеих девочек под
мышки, вытряс на землю бывшее на дне плетушки сено, уложил на него де