ова, его кривой нос, его птичьи
круглые глаза, синие губы и длинный нанковый капот, купленный в том городе,
где кончилась его военная карьера, - все это вместе взятое давало самый
смешной и дурашный вид его фигуре.
- Служил куцым бесом три года и выслужил три пуговицы - и то ладно. Ну,
и больше же, брат, не хлопочи, не оборачивайся, а как стал теперь лбом к
порогу, так и иди вон, откуда пришел, - объявил ему дядя, твердо и
решительно изгоняя навсегда из своего правоверного дома сына еретика, и
еретицы, Пизонский вышел.
С непокрытою от рассеянности головою прошел он по всему городу, удивляя
своею лысиною прохожих, которые смеялись над ним злее, чем дети смеялись над
лысым пророком; но Пизонский, однако, был терпеливей пророка: он никого не
проклял, а только тихо поплакал, севши под ракитой за городскою заставой. Он
был совершенно бесприютен и сидел на дороге, как ощипанный филин.
Обыкновенно думают, что в таком положении человек находится на один короткий
шаг от злого дела, но это не со всеми так бывает. По крайней мере Пизонский
не задумывал никаких злых дел: ему было только очень тяжело и больно, и он
сидел и плакал просто - чтоб выплакаться. Однако невозможно же было вечно
сидеть на большой дороге: надо было куда-нибудь шагать, где-нибудь искать
какого бы то ни было приюта.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Пизонский вспомнил, что у него где-то, не очень далеко от города, была
замужем за однодворцем материна племянница, а его двоюродная сестра, по
фамилии Набокова, и пошел искать ее. Шел он - близко ли, далеко ли - и
пришел на другой вечер в село, где надеялся увидать свою родственницу " где
узнал, что "и ее самой, ни ее мужа в живых нет, а что остались после них две
девочки: Глаша лет пяти да Пилочка - по второму году; но и их, этих сирот,
нету в наличности, и их забрала к себе на воспитание слепая нищая,
Пустыриха. Вот тебе и весь род и все племя!
"Пойду, посмотрю по крайней мере хоть какие эти девоньки", - подумал
все более и более сиротевший Пизонский, и он отыскал Пустыриху и нашел у нее
детей.
Встреча его с детьми была перед вечером. Обе девочки, в ветчайших
рубищах, сидели на пыльной завалинке: старшая играла, подкидывая ручонками
крошечные камешки, а младшая - томилась, лениво следя глазенками за
сестриными руками.
Пизонский выскочил к ним неожиданно, из-за угла хаты, и остановился
перед ними, как уродливый сказочный гений.
Посмотрев на детей, он сел около них на травку и обнял их обеими
руками.
- Голубятки! - заговорил он, - плохо вам тут у бабушки?
Дети пугливо прижались одна к другой, сначала долго друг на друга
смотрели и потом обе разом тихо заплакали.
Пизонокий опустил в карман руку и, достав оттуда немного смятую печеную
луковицу, обдул прилипшие к ней крошки хлеба, разломил ее ногтями пополам и
подал сироткам.
Тайный ли голос крови или заманчивый вкус сладкой печеной луковицы
сразу расположил сироток к Пизонскому. Они сползли с завалины, уселись одна
против другой на его коленях и сосали лук, теребя ручонками ясную солдатскую
пуговицу, пришитую к воротнику дядиного коленкорового халата.
- Бьет вас бабушка, детки? - начал прямо Пизонский, поглаживая девочек
по головкам.
- Бот, - прошептали тихо дети.
- И больно?
- Боно, - проронили они еще тише и робче и, смаргивая слезы, напряженно
смотр
круглые глаза, синие губы и длинный нанковый капот, купленный в том городе,
где кончилась его военная карьера, - все это вместе взятое давало самый
смешной и дурашный вид его фигуре.
- Служил куцым бесом три года и выслужил три пуговицы - и то ладно. Ну,
и больше же, брат, не хлопочи, не оборачивайся, а как стал теперь лбом к
порогу, так и иди вон, откуда пришел, - объявил ему дядя, твердо и
решительно изгоняя навсегда из своего правоверного дома сына еретика, и
еретицы, Пизонский вышел.
С непокрытою от рассеянности головою прошел он по всему городу, удивляя
своею лысиною прохожих, которые смеялись над ним злее, чем дети смеялись над
лысым пророком; но Пизонский, однако, был терпеливей пророка: он никого не
проклял, а только тихо поплакал, севши под ракитой за городскою заставой. Он
был совершенно бесприютен и сидел на дороге, как ощипанный филин.
Обыкновенно думают, что в таком положении человек находится на один короткий
шаг от злого дела, но это не со всеми так бывает. По крайней мере Пизонский
не задумывал никаких злых дел: ему было только очень тяжело и больно, и он
сидел и плакал просто - чтоб выплакаться. Однако невозможно же было вечно
сидеть на большой дороге: надо было куда-нибудь шагать, где-нибудь искать
какого бы то ни было приюта.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Пизонский вспомнил, что у него где-то, не очень далеко от города, была
замужем за однодворцем материна племянница, а его двоюродная сестра, по
фамилии Набокова, и пошел искать ее. Шел он - близко ли, далеко ли - и
пришел на другой вечер в село, где надеялся увидать свою родственницу " где
узнал, что "и ее самой, ни ее мужа в живых нет, а что остались после них две
девочки: Глаша лет пяти да Пилочка - по второму году; но и их, этих сирот,
нету в наличности, и их забрала к себе на воспитание слепая нищая,
Пустыриха. Вот тебе и весь род и все племя!
"Пойду, посмотрю по крайней мере хоть какие эти девоньки", - подумал
все более и более сиротевший Пизонский, и он отыскал Пустыриху и нашел у нее
детей.
Встреча его с детьми была перед вечером. Обе девочки, в ветчайших
рубищах, сидели на пыльной завалинке: старшая играла, подкидывая ручонками
крошечные камешки, а младшая - томилась, лениво следя глазенками за
сестриными руками.
Пизонский выскочил к ним неожиданно, из-за угла хаты, и остановился
перед ними, как уродливый сказочный гений.
Посмотрев на детей, он сел около них на травку и обнял их обеими
руками.
- Голубятки! - заговорил он, - плохо вам тут у бабушки?
Дети пугливо прижались одна к другой, сначала долго друг на друга
смотрели и потом обе разом тихо заплакали.
Пизонокий опустил в карман руку и, достав оттуда немного смятую печеную
луковицу, обдул прилипшие к ней крошки хлеба, разломил ее ногтями пополам и
подал сироткам.
Тайный ли голос крови или заманчивый вкус сладкой печеной луковицы
сразу расположил сироток к Пизонскому. Они сползли с завалины, уселись одна
против другой на его коленях и сосали лук, теребя ручонками ясную солдатскую
пуговицу, пришитую к воротнику дядиного коленкорового халата.
- Бьет вас бабушка, детки? - начал прямо Пизонский, поглаживая девочек
по головкам.
- Бот, - прошептали тихо дети.
- И больно?
- Боно, - проронили они еще тише и робче и, смаргивая слезы, напряженно
смотр