х одна другую и, вероятно,
обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного
беспокойства. Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были
черные - признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у
белой лошади. Чтоб докончить портрет, я скажу, что у него был немного
вздернутый нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза; о глазах я должен
сказать еще несколько слов.
Во-первых, они не смеялись, когда он смеялся! - Вам не случалось замечать
такой странности у некоторых людей?.. Это признак - или злого нрава, или
глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то
фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара
душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой
стали, ослепительный, но холодный; взгляд его - непродолжительный, но
проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление
нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если б не был столь
равнодушно спокоен. Все эти замечания пришли мне на ум, может быть, только
потому, что я знал некоторые подробности его жизни, и, может быть, на
другого вид его произвел бы совершенно различное впечатление; но так как вы
о нем не услышите ни от кого, кроме меня, то поневоле должны
довольствоваться этим изображением. Скажу в заключение, что он был вообще
очень недурен и имел одну из тех оригинальных физиономий, которые особенно
нравятся женщинам светским.
Лошади были уже заложены; колокольчик по временам звенел под дугою, и лакей
уже два раза подходил к Печорину с докладом, что все готово, а Максим
Максимыч еще не являлся. К счастию, Печорин был погружен в задумчивость,
глядя на синие зубцы Кавказа, и кажется, вовсе не торопился в дорогу. Я
подошел к нему.
- Если вы захотите еще немного подождать, - сказал я, - то будете иметь
удовольствие увидаться с старым приятелем...
- Ах, точно! - быстро отвечал он, - мне вчера говорили: но где же он? - Я
обернулся к площади и увидел Максима Максимыча, бегущего что было мочи...
Через несколько минут он был уже возле нас; он едва мог дышать; пот градом
катился с лица его; мокрые клочки седых волос, вырвавшись из-под шапки,
приклеились ко лбу его; колени его дрожали... он хотел кинуться на шею
Печорину, но тот довольно холодно, хотя с приветливой улыбкой, протянул ему
руку. Штабс-капитан на минуту остолбенел, но потом жадно схватил его руку
обеими руками: он еще не мог говорить.
- Как я рад, дорогой Максим Максимыч. Ну, как вы поживаете? - сказал
Печорин.
- А... ты?.. а вы? - пробормотал со слезами на глазах старик... - сколько
лет... сколько дней... да куда это?..
- Еду в Персию - и дальше...
- Неужто сейчас?.. Да подождите, дражайший!.. Неужто сейчас расстанемся?..
Столько времени не видались...
- Мне пора, Максим Максимыч, - был ответ.
- Боже мой, боже мой! да куда это так спешите?.. Мне столько бы хотелось
вам сказать... столько расспросить... Ну что? в отставке?.. как?.. что
поделывали?..
- Скучал! - отвечал Печорин, улыбаясь.
- А помните наше житье-бытье в крепости? Славная страна для охоты!.. Ведь
вы были страстный охотник стрелять... А Бэла?..
Печорин чуть-чуть побледнел и отвернулся...
- Да, помню! - сказал он, почти тотчас принужденно зевнув...
Максим Максимыч стал его упрашивать остаться с ним еще часа два.
- Мы славно пообедаем, - говорил он, - у меня есть два фазана; а
кахетинское здесь прекрасное... разумеется, не то, что в Грузии, одна
обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного
беспокойства. Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были
черные - признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у
белой лошади. Чтоб докончить портрет, я скажу, что у него был немного
вздернутый нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза; о глазах я должен
сказать еще несколько слов.
Во-первых, они не смеялись, когда он смеялся! - Вам не случалось замечать
такой странности у некоторых людей?.. Это признак - или злого нрава, или
глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то
фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара
душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой
стали, ослепительный, но холодный; взгляд его - непродолжительный, но
проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление
нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если б не был столь
равнодушно спокоен. Все эти замечания пришли мне на ум, может быть, только
потому, что я знал некоторые подробности его жизни, и, может быть, на
другого вид его произвел бы совершенно различное впечатление; но так как вы
о нем не услышите ни от кого, кроме меня, то поневоле должны
довольствоваться этим изображением. Скажу в заключение, что он был вообще
очень недурен и имел одну из тех оригинальных физиономий, которые особенно
нравятся женщинам светским.
Лошади были уже заложены; колокольчик по временам звенел под дугою, и лакей
уже два раза подходил к Печорину с докладом, что все готово, а Максим
Максимыч еще не являлся. К счастию, Печорин был погружен в задумчивость,
глядя на синие зубцы Кавказа, и кажется, вовсе не торопился в дорогу. Я
подошел к нему.
- Если вы захотите еще немного подождать, - сказал я, - то будете иметь
удовольствие увидаться с старым приятелем...
- Ах, точно! - быстро отвечал он, - мне вчера говорили: но где же он? - Я
обернулся к площади и увидел Максима Максимыча, бегущего что было мочи...
Через несколько минут он был уже возле нас; он едва мог дышать; пот градом
катился с лица его; мокрые клочки седых волос, вырвавшись из-под шапки,
приклеились ко лбу его; колени его дрожали... он хотел кинуться на шею
Печорину, но тот довольно холодно, хотя с приветливой улыбкой, протянул ему
руку. Штабс-капитан на минуту остолбенел, но потом жадно схватил его руку
обеими руками: он еще не мог говорить.
- Как я рад, дорогой Максим Максимыч. Ну, как вы поживаете? - сказал
Печорин.
- А... ты?.. а вы? - пробормотал со слезами на глазах старик... - сколько
лет... сколько дней... да куда это?..
- Еду в Персию - и дальше...
- Неужто сейчас?.. Да подождите, дражайший!.. Неужто сейчас расстанемся?..
Столько времени не видались...
- Мне пора, Максим Максимыч, - был ответ.
- Боже мой, боже мой! да куда это так спешите?.. Мне столько бы хотелось
вам сказать... столько расспросить... Ну что? в отставке?.. как?.. что
поделывали?..
- Скучал! - отвечал Печорин, улыбаясь.
- А помните наше житье-бытье в крепости? Славная страна для охоты!.. Ведь
вы были страстный охотник стрелять... А Бэла?..
Печорин чуть-чуть побледнел и отвернулся...
- Да, помню! - сказал он, почти тотчас принужденно зевнув...
Максим Максимыч стал его упрашивать остаться с ним еще часа два.
- Мы славно пообедаем, - говорил он, - у меня есть два фазана; а
кахетинское здесь прекрасное... разумеется, не то, что в Грузии, одна