осторженных рассказчиках на словах и на бумаге.
- Вы, я думаю, привыкли к этим великолепным картинам? - сказал я ему.
- Да-с, и к свисту пули можно привыкнуть, то есть привыкнуть скрывать
невольное биение сердца.
- Я слышал напротив, что для иных старых воинов эта музыка даже приятна.
- Разумеется, если хотите, оно и приятно; только все же потому, что сердце
бьется сильнее. Посмотрите, - прибавил он, указывая на восток, - что за
край!
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне видеть: под нами лежала
Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя
серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние
теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше
другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же
горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, - и все эти снега
горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться
жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую только
привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была
кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание. "Я
говорил вам, - воскликнул он, - что нынче будет погода; надо торопиться, а
то, пожалуй, она застанет нас на Крестовой. Трогайтесь!" - закричал он
ямщикам.
Подложили цепи по колеса вместо тормозов, чтоб они не раскатывались, взяли
лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть
такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом
ласточки; я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь, по этой
дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз
десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа. Один из
наших извозчиков был русский ярославский мужик, другой осетин: осетин вел
коренную под уздцы со всеми возможными предосторожностями, отпрягши заранее
уносных, - а наш беспечный русак даже не слез с облучка! Когда я ему
заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана, за
которым я вовсе не желал лазить в эту бездну, он отвечал мне: "И, барин!
Бог даст, не хуже их доедем: ведь нам не впервые", - и он был прав: мы
точно могли бы не доехать, однако ж все-таки доехали, и если б все люди
побольше рассуждали, то убедились бы, что жизнь не стоит того, чтоб об ней
так много заботиться...
Но, может быть, вы хотите знать окончание истории Бэлы? Во-первых, я пишу
не повесть, а путевые записки; следовательно, не могу заставить
штабс-капитана рассказывать прежде, нежели он начал рассказывать в самом
деле. Итак, погодите или, если хотите, переверните несколько страниц,
только я вам этого не советую, потому что переезд через Крестовую гору
(или, как называет ее ученый Гамба, le mont St.-Christophe) достоин вашего
любопытства. Итак, мы спускались с Гуд-горы в Чертову долину... Вот
романтическое название! Вы уже видите гнездо злого духа между неприступными
утесами, - не тут-то было: название Чертовой долины происходит от слова
"черта", а не "черт", ибо здесь когда-то была граница Грузии. Эта долина
была завалена снеговыми сугробами, напоминавшими довольно живо Саратов,
Тамбов и прочие милые места нашего отечества.
- Вот и Крестовая! - сказал мне штабс-капитан, когда мы съехали в Чертову
долину, указывая на холм, покрытый пеленою снега; на его вершине чернелся
каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная дорога, по которой
проезжают только тогда,
- Вы, я думаю, привыкли к этим великолепным картинам? - сказал я ему.
- Да-с, и к свисту пули можно привыкнуть, то есть привыкнуть скрывать
невольное биение сердца.
- Я слышал напротив, что для иных старых воинов эта музыка даже приятна.
- Разумеется, если хотите, оно и приятно; только все же потому, что сердце
бьется сильнее. Посмотрите, - прибавил он, указывая на восток, - что за
край!
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне видеть: под нами лежала
Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя
серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние
теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше
другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же
горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, - и все эти снега
горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться
жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую только
привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была
кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание. "Я
говорил вам, - воскликнул он, - что нынче будет погода; надо торопиться, а
то, пожалуй, она застанет нас на Крестовой. Трогайтесь!" - закричал он
ямщикам.
Подложили цепи по колеса вместо тормозов, чтоб они не раскатывались, взяли
лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть
такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом
ласточки; я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь, по этой
дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз
десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа. Один из
наших извозчиков был русский ярославский мужик, другой осетин: осетин вел
коренную под уздцы со всеми возможными предосторожностями, отпрягши заранее
уносных, - а наш беспечный русак даже не слез с облучка! Когда я ему
заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана, за
которым я вовсе не желал лазить в эту бездну, он отвечал мне: "И, барин!
Бог даст, не хуже их доедем: ведь нам не впервые", - и он был прав: мы
точно могли бы не доехать, однако ж все-таки доехали, и если б все люди
побольше рассуждали, то убедились бы, что жизнь не стоит того, чтоб об ней
так много заботиться...
Но, может быть, вы хотите знать окончание истории Бэлы? Во-первых, я пишу
не повесть, а путевые записки; следовательно, не могу заставить
штабс-капитана рассказывать прежде, нежели он начал рассказывать в самом
деле. Итак, погодите или, если хотите, переверните несколько страниц,
только я вам этого не советую, потому что переезд через Крестовую гору
(или, как называет ее ученый Гамба, le mont St.-Christophe) достоин вашего
любопытства. Итак, мы спускались с Гуд-горы в Чертову долину... Вот
романтическое название! Вы уже видите гнездо злого духа между неприступными
утесами, - не тут-то было: название Чертовой долины происходит от слова
"черта", а не "черт", ибо здесь когда-то была граница Грузии. Эта долина
была завалена снеговыми сугробами, напоминавшими довольно живо Саратов,
Тамбов и прочие милые места нашего отечества.
- Вот и Крестовая! - сказал мне штабс-капитан, когда мы съехали в Чертову
долину, указывая на холм, покрытый пеленою снега; на его вершине чернелся
каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная дорога, по которой
проезжают только тогда,