н.
- Все равно. Не хотите ли чаю? Если б вы знали, какая мучит меня забота!
- Я все знаю, - отвечал я, подошед к кровати.
- Тем лучше: я не в духе рассказывать.
- Господин прапорщик, вы сделали проступок, за который я могу отвечать...
- И полноте! что ж за беда? Ведь у нас давно все пополам.
- Что за шутки? Пожалуйте вашу шпагу!
- Митька, шпагу!..
Митька принес шпагу. Исполнив долг свой, сел я к нему на кровать и сказал:
- Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо.
- Что нехорошо?
- Да то, что ты увез Бэлу... Уж эта мне бестия Азамат!.. Ну, признайся, -
сказал я ему.
- Да когда она мне нравится?..
Ну, что прикажете отвечать на это?.. Я стал в тупик. Однако ж после
некоторого молчания я ему сказал, что если отец станет ее требовать, то
надо будет отдать.
- Вовсе не надо!
- Да он узнает, что она здесь?
- А как он узнает?
Я опять стал в тупик.
- Послушайте, Максим Максимыч! - сказал Печорин, приподнявшись, - ведь вы
добрый человек, - а если отдадим дочь этому дикарю, он ее зарежет или
продаст. Дело сделано, не надо только охотою портить; оставьте ее у меня, а
у себя мою шпагу...
- Да покажите мне ее, - сказал я.
- Она за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть; сидит в
углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая
серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и
приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет
принадлежать, кроме меня, - прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в
этом согласился... Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно
должно согласиться.
- А что? - спросил я у Максима Максимыча, - в самом ли деле он приучил ее к
себе, или она зачахла в неволе, с тоски по родине?
- Помилуйте, отчего же с тоски по родине. Из крепости видны были те же
горы, что из аула, - а этим дикарям больше ничего не надобно. Да притом
Григорий Александрович каждый день дарил ей что-нибудь: первые дни она
молча гордо отталкивала подарки, которые тогда доставались духанщице и
возбуждали ее красноречие. Ах, подарки! чего не сделает женщина за цветную
тряпичку!.. Ну, да это в сторону... Долго бился с нею Григорий
Александрович; между тем учился по-татарски, и она начинала понимать
по-нашему. Мало-помалу она приучилась на него смотреть, сначала исподлобья,
искоса, и все грустила, напевала свои песни вполголоса, так что, бывало, и
мне становилось грустно, когда слушал ее из соседней комнаты. Никогда не
забуду одной сцены, шел я мимо и заглянул в окно; Бэла сидела на лежанке,
повесив голову на грудь, а Григорий Александрович стоял перед нею.
- Послушай, моя пери, - говорил он, - ведь ты знаешь, что рано или поздно
ты должна быть моею, - отчего же только мучишь меня? Разве ты любишь
какого-нибудь чеченца? Если так, то я тебя сейчас отпущу домой. - Она
вздрогнула едва приметно и покачала головой. - Или, - продолжал он, - я
тебе совершенно ненавистен? - Она вздохнула. - Или твоя вера запрещает
полюбить меня? - Она побледнела и молчала. - Поверь мне. аллах для всех
племен один и тот же, и если он мне позволяет любить тебя, отчего же
запретит тебе платить мне взаимностью? - Она посмотрела ему пристально в
лицо, как будто пораженная этой новой мыслию; в глазах ее выразились
недоверчивость и желание убедиться. Что за глаза! они так и сверкали, будто
два угля. - Послушай, милая, добрая Бэла! - продолжал Печорин, - ты видишь,
как я тебя люблю; я вс
- Все равно. Не хотите ли чаю? Если б вы знали, какая мучит меня забота!
- Я все знаю, - отвечал я, подошед к кровати.
- Тем лучше: я не в духе рассказывать.
- Господин прапорщик, вы сделали проступок, за который я могу отвечать...
- И полноте! что ж за беда? Ведь у нас давно все пополам.
- Что за шутки? Пожалуйте вашу шпагу!
- Митька, шпагу!..
Митька принес шпагу. Исполнив долг свой, сел я к нему на кровать и сказал:
- Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо.
- Что нехорошо?
- Да то, что ты увез Бэлу... Уж эта мне бестия Азамат!.. Ну, признайся, -
сказал я ему.
- Да когда она мне нравится?..
Ну, что прикажете отвечать на это?.. Я стал в тупик. Однако ж после
некоторого молчания я ему сказал, что если отец станет ее требовать, то
надо будет отдать.
- Вовсе не надо!
- Да он узнает, что она здесь?
- А как он узнает?
Я опять стал в тупик.
- Послушайте, Максим Максимыч! - сказал Печорин, приподнявшись, - ведь вы
добрый человек, - а если отдадим дочь этому дикарю, он ее зарежет или
продаст. Дело сделано, не надо только охотою портить; оставьте ее у меня, а
у себя мою шпагу...
- Да покажите мне ее, - сказал я.
- Она за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть; сидит в
углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая
серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и
приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет
принадлежать, кроме меня, - прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в
этом согласился... Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно
должно согласиться.
- А что? - спросил я у Максима Максимыча, - в самом ли деле он приучил ее к
себе, или она зачахла в неволе, с тоски по родине?
- Помилуйте, отчего же с тоски по родине. Из крепости видны были те же
горы, что из аула, - а этим дикарям больше ничего не надобно. Да притом
Григорий Александрович каждый день дарил ей что-нибудь: первые дни она
молча гордо отталкивала подарки, которые тогда доставались духанщице и
возбуждали ее красноречие. Ах, подарки! чего не сделает женщина за цветную
тряпичку!.. Ну, да это в сторону... Долго бился с нею Григорий
Александрович; между тем учился по-татарски, и она начинала понимать
по-нашему. Мало-помалу она приучилась на него смотреть, сначала исподлобья,
искоса, и все грустила, напевала свои песни вполголоса, так что, бывало, и
мне становилось грустно, когда слушал ее из соседней комнаты. Никогда не
забуду одной сцены, шел я мимо и заглянул в окно; Бэла сидела на лежанке,
повесив голову на грудь, а Григорий Александрович стоял перед нею.
- Послушай, моя пери, - говорил он, - ведь ты знаешь, что рано или поздно
ты должна быть моею, - отчего же только мучишь меня? Разве ты любишь
какого-нибудь чеченца? Если так, то я тебя сейчас отпущу домой. - Она
вздрогнула едва приметно и покачала головой. - Или, - продолжал он, - я
тебе совершенно ненавистен? - Она вздохнула. - Или твоя вера запрещает
полюбить меня? - Она побледнела и молчала. - Поверь мне. аллах для всех
племен один и тот же, и если он мне позволяет любить тебя, отчего же
запретит тебе платить мне взаимностью? - Она посмотрела ему пристально в
лицо, как будто пораженная этой новой мыслию; в глазах ее выразились
недоверчивость и желание убедиться. Что за глаза! они так и сверкали, будто
два угля. - Послушай, милая, добрая Бэла! - продолжал Печорин, - ты видишь,
как я тебя люблю; я вс