жа, как он, потому что, по-ихнему, он
все-таки ее муж, а что - Казбич разбойник, которого надо было наказать.
Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я ничего
не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли
баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
- Азамат! - сказал Григорий Александрович, - завтра Карагез в моих руках;
если нынче ночью Бэла не будет здесь, то не видать тебе коня...
- Хорошо! - сказал Азамат и поскакал в аул. Вечером Григорий Александрович
вооружился и выехал из крепости: как они сладили это дело, не знаю, -
только ночью они оба возвратились, и часовой видел, что поперек седла
Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги были связаны, а голова
окутана чадрой.
- А лошадь? - спросил я у штабс-капитана.
- Сейчас, сейчас. На другой день утром рано приехал Казбич и пригнал
десяток баранов на продажу. Привязав лошадь у забора, он вошел ко мне; я
попотчевал его чаем, потому что хотя разбойник он, а все-таки был моим
кунаком.6
Стали мы болтать о том, о сем: вдруг, смотрю, Казбич вздрогнул, переменился
в лице - и к окну; но окно, к несчастию, выходило на задворье.
- Что с тобой? - спросил я.
- Моя лошадь!.. лошадь!.. - сказал он, весь дрожа.
Точно, я услышал топот копыт: "Это, верно, какой-нибудь казак приехал..."
- Нет! Урус яман, яман! - заревел он и опрометью бросился вон, как дикий
барс. В два прыжка он был уж на дворе; у ворот крепости часовой загородил
ему путь ружьем; он перескочил через ружье и кинулся бежать по дороге...
Вдали вилась пыль - Азамат скакал на лихом Карагезе; на бегу Казбич
выхватил из чехла ружье и выстрелил, с минуту он остался неподвижен, пока
не убедился, что дал промах; потом завизжал, ударил ружье о камень, разбил
его вдребезги, повалился на землю и зарыдал, как ребенок... Вот кругом него
собрался народ из крепости - он никого не замечал; постояли, потолковали и
пошли назад; я велел возле его положить деньги за баранов - он их не
тронул, лежал себе ничком, как мертвый. Поверите ли, он так пролежал до
поздней ночи и целую ночь?.. Только на другое утро пришел в крепость и стал
просить, чтоб ему назвали похитителя. Часовой, который видел, как Азамат
отвязал коня и ускакал на нем, не почел за нужное скрывать. При этом имени
глаза Казбича засверкали, и он отправился в аул, где жил отец Азамата.
- Что ж отец?
- Да в том-то и штука, что его Казбич не нашел: он куда-то уезжал дней на
шесть, а то удалось ли бы Азамату увезти сестру?
А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына не было. Такой хитрец: ведь
смекнул, что не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор и
пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную
голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..
Признаюсь, и на мою долю порядочно досталось. Как я только проведал, что
черкешенка у Григорья Александровича, то надел эполеты, шпагу и пошел к
нему.
Он лежал в первой комнате на постели, подложив одну руку под затылок, а
другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату была заперта на
замок, и ключа в замке не было. Я все это тотчас заметил... Я начал кашлять
и постукивать каблуками о порог, - только он притворялся, будто не слышит.
- Господин прапорщик! - сказал я как можно строже. - Разве вы не видите,
что я к вам пришел?
- Ах, здравствуйте, Максим Максимыч! Не хотите ли трубку? - отвечал он, не
приподнимаясь.
- Извините! Я не Максим Максимыч: я штабс-капита
все-таки ее муж, а что - Казбич разбойник, которого надо было наказать.
Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я ничего
не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли
баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
- Азамат! - сказал Григорий Александрович, - завтра Карагез в моих руках;
если нынче ночью Бэла не будет здесь, то не видать тебе коня...
- Хорошо! - сказал Азамат и поскакал в аул. Вечером Григорий Александрович
вооружился и выехал из крепости: как они сладили это дело, не знаю, -
только ночью они оба возвратились, и часовой видел, что поперек седла
Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги были связаны, а голова
окутана чадрой.
- А лошадь? - спросил я у штабс-капитана.
- Сейчас, сейчас. На другой день утром рано приехал Казбич и пригнал
десяток баранов на продажу. Привязав лошадь у забора, он вошел ко мне; я
попотчевал его чаем, потому что хотя разбойник он, а все-таки был моим
кунаком.6
Стали мы болтать о том, о сем: вдруг, смотрю, Казбич вздрогнул, переменился
в лице - и к окну; но окно, к несчастию, выходило на задворье.
- Что с тобой? - спросил я.
- Моя лошадь!.. лошадь!.. - сказал он, весь дрожа.
Точно, я услышал топот копыт: "Это, верно, какой-нибудь казак приехал..."
- Нет! Урус яман, яман! - заревел он и опрометью бросился вон, как дикий
барс. В два прыжка он был уж на дворе; у ворот крепости часовой загородил
ему путь ружьем; он перескочил через ружье и кинулся бежать по дороге...
Вдали вилась пыль - Азамат скакал на лихом Карагезе; на бегу Казбич
выхватил из чехла ружье и выстрелил, с минуту он остался неподвижен, пока
не убедился, что дал промах; потом завизжал, ударил ружье о камень, разбил
его вдребезги, повалился на землю и зарыдал, как ребенок... Вот кругом него
собрался народ из крепости - он никого не замечал; постояли, потолковали и
пошли назад; я велел возле его положить деньги за баранов - он их не
тронул, лежал себе ничком, как мертвый. Поверите ли, он так пролежал до
поздней ночи и целую ночь?.. Только на другое утро пришел в крепость и стал
просить, чтоб ему назвали похитителя. Часовой, который видел, как Азамат
отвязал коня и ускакал на нем, не почел за нужное скрывать. При этом имени
глаза Казбича засверкали, и он отправился в аул, где жил отец Азамата.
- Что ж отец?
- Да в том-то и штука, что его Казбич не нашел: он куда-то уезжал дней на
шесть, а то удалось ли бы Азамату увезти сестру?
А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына не было. Такой хитрец: ведь
смекнул, что не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор и
пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную
голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..
Признаюсь, и на мою долю порядочно досталось. Как я только проведал, что
черкешенка у Григорья Александровича, то надел эполеты, шпагу и пошел к
нему.
Он лежал в первой комнате на постели, подложив одну руку под затылок, а
другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату была заперта на
замок, и ключа в замке не было. Я все это тотчас заметил... Я начал кашлять
и постукивать каблуками о порог, - только он притворялся, будто не слышит.
- Господин прапорщик! - сказал я как можно строже. - Разве вы не видите,
что я к вам пришел?
- Ах, здравствуйте, Максим Максимыч! Не хотите ли трубку? - отвечал он, не
приподнимаясь.
- Извините! Я не Максим Максимыч: я штабс-капита