в клуб свои наличные деньги. Кроме того, несмотря на свою
бесполость, они все-таки не утеряли самого главного, инстинктивного
стремления женщин - нравиться.
И правда, иногда приходили в дом совсем диковинные лица и происходили
сумбурные, пестрые события. Являлась вдруг полиция вместе с переодетыми
сыщиками и арестовывала каких-нибудь приличных на вид, безукоризненных
джентльменов и уводила их, толкая в шею. Порою завязывались драки между
пьяной скандальной компанией и швейцарами изо всех заведений, сбегавшимися
на выручку товарищу швейцару, - драка, во время которой разбивались стекла в
окнах и фортепианные деки, когда выламывались, как оружие, ножки у плюшевых
стульев, кровь заливала паркет в зале и ступеньки лестницы, и люди с
проткнутыми боками и проломленными головами валились в грязь у подъезда, к
звериному, жадному восторгу Женьки, которая с горящими глазами, со
счастливым смехом лезла в самую гущу свалки, хлопала себя по бедрам,
бранилась и науськивала, в то время как ее подруги визжали от страха и
прятались под кровати.
Случалось, приезжал со стаей прихлебателей какой-нибудь артельщик или
кассир, давно уже зарвавшийся в многотысячной растрате, в карточной игре и
безобразных кутежах и теперь дошвыривающий, перед самоубийством или скамьей
подсудимых, в угарном, пьяном, нелепом бреду последние деньги.. Тогда
запирались наглухо двери и окна дома, и двое суток кряду шла кошмарная,
скучная, дикая, с выкриками и слезами, с надругательством над женским телом,
русская оргия, устраивались райские ночи, во время которых уродливо
кривлялись под музыку нагишом пьяные, кривоногие, волосатые, брюхатые
мужчины и женщины с дряблыми, желтыми, обвисшими, жидкими телами, пили и
жрали, как свиньи, в кроватях и на полу, среди душной, проспиртованной
атмосферы, загаженной человеческим дыханием и испарениями нечистой кожи.
Изредка появлялся в заведении цирковый атлет, производивший в невысоких
помещениях странно-громоздкое впечатление, вроде лошади, введенной в
комнату, китаец в синей кофте, белых чулках и с косой, негр из кафешантана в
смокинге и клетчатых панталонах, с цветком в петлице и в крахмальном белье,
которое, к' удивлению девиц, не только не пачкалось от черной кожи, но
казалось еще более ослепительно-блестящим.
Эти редкие люди будоражили пресыщенное воображение проституток,
возбуждали их истощенную чувственность и профессиональное любопытство, и все
они, почти влюбленные, ходили за ними следом, ревнуя и огрызаясь друг на
друга.
Был случай, что Симеон впустил в залу какого-то пожилого человека,
одетого по-мещански. Ничего не было в нем особенного: строгое, худое лицо с
выдающимися, как желваки, костистыми, злобными скулами, низкий лоб, борода
клином, густые брови, один глаз заметно выше. другого. Войдя, он поднес ко
лбу сложенные для креста пальцы, но, пошарив глазами по углам и не найдя
образа, нисколько не смутился, опустил руку, плюнул и тотчас же с деловым
видом подошел к самой толстой во всем заведении девице-Катьке.
- Пойдем! - скомандовал он коротко и мотнул решительно головой на
дверь.
Но во время его отсутствия всезнающий Симеон с таинственным и даже
несколько гордым видом успел сообщить своей тогдашней любовнице Нюре, а она
шепотом, с ужасом в округлившихся глазах, рассказала подругам
бесполость, они все-таки не утеряли самого главного, инстинктивного
стремления женщин - нравиться.
И правда, иногда приходили в дом совсем диковинные лица и происходили
сумбурные, пестрые события. Являлась вдруг полиция вместе с переодетыми
сыщиками и арестовывала каких-нибудь приличных на вид, безукоризненных
джентльменов и уводила их, толкая в шею. Порою завязывались драки между
пьяной скандальной компанией и швейцарами изо всех заведений, сбегавшимися
на выручку товарищу швейцару, - драка, во время которой разбивались стекла в
окнах и фортепианные деки, когда выламывались, как оружие, ножки у плюшевых
стульев, кровь заливала паркет в зале и ступеньки лестницы, и люди с
проткнутыми боками и проломленными головами валились в грязь у подъезда, к
звериному, жадному восторгу Женьки, которая с горящими глазами, со
счастливым смехом лезла в самую гущу свалки, хлопала себя по бедрам,
бранилась и науськивала, в то время как ее подруги визжали от страха и
прятались под кровати.
Случалось, приезжал со стаей прихлебателей какой-нибудь артельщик или
кассир, давно уже зарвавшийся в многотысячной растрате, в карточной игре и
безобразных кутежах и теперь дошвыривающий, перед самоубийством или скамьей
подсудимых, в угарном, пьяном, нелепом бреду последние деньги.. Тогда
запирались наглухо двери и окна дома, и двое суток кряду шла кошмарная,
скучная, дикая, с выкриками и слезами, с надругательством над женским телом,
русская оргия, устраивались райские ночи, во время которых уродливо
кривлялись под музыку нагишом пьяные, кривоногие, волосатые, брюхатые
мужчины и женщины с дряблыми, желтыми, обвисшими, жидкими телами, пили и
жрали, как свиньи, в кроватях и на полу, среди душной, проспиртованной
атмосферы, загаженной человеческим дыханием и испарениями нечистой кожи.
Изредка появлялся в заведении цирковый атлет, производивший в невысоких
помещениях странно-громоздкое впечатление, вроде лошади, введенной в
комнату, китаец в синей кофте, белых чулках и с косой, негр из кафешантана в
смокинге и клетчатых панталонах, с цветком в петлице и в крахмальном белье,
которое, к' удивлению девиц, не только не пачкалось от черной кожи, но
казалось еще более ослепительно-блестящим.
Эти редкие люди будоражили пресыщенное воображение проституток,
возбуждали их истощенную чувственность и профессиональное любопытство, и все
они, почти влюбленные, ходили за ними следом, ревнуя и огрызаясь друг на
друга.
Был случай, что Симеон впустил в залу какого-то пожилого человека,
одетого по-мещански. Ничего не было в нем особенного: строгое, худое лицо с
выдающимися, как желваки, костистыми, злобными скулами, низкий лоб, борода
клином, густые брови, один глаз заметно выше. другого. Войдя, он поднес ко
лбу сложенные для креста пальцы, но, пошарив глазами по углам и не найдя
образа, нисколько не смутился, опустил руку, плюнул и тотчас же с деловым
видом подошел к самой толстой во всем заведении девице-Катьке.
- Пойдем! - скомандовал он коротко и мотнул решительно головой на
дверь.
Но во время его отсутствия всезнающий Симеон с таинственным и даже
несколько гордым видом успел сообщить своей тогдашней любовнице Нюре, а она
шепотом, с ужасом в округлившихся глазах, рассказала подругам