о выпрыгнул за борт, если бы
Ваня Андруцаки вовремя не успел ударить его рулевым веслом по голове. Был
также момент, когда артель, напуганная бешеным ходом лодки, захотела
убрать парус, и Ване стоило, должно быть, больших усилий, чтобы сжать в
кулак волю этих пяти человек и, перед дыханием смерти, заставить их
подчиниться себе. Кое-что я узнал и о том, как кровь выступала у гребцов
из-под ногтей от непомерной работы. Но все это было рассказано мне
отрывками, нехотя, вскользь. Да! Конечно, в эти трое суток напряженной,
судорожной борьбы со смертью было много сказано и сделано такого, о чем
артель "Георгия Победоносца" не расскажет никому, ни за какие блага, до
конца дней своих!
В эти трое суток ни один человек не сомкнул глаз в Балаклаве, кроме
толстого Петалиди, хозяина гостиницы "Париж". И все тревожно бродили по
набережной, лазили на скалы, взбирались на Генуэзскую крепость, которая
высится своими двумя древними зубцами над городом, все: старики, молодые,
женщины и дети. Полетели во все концы света телеграммы: начальнику
черноморских портов, местному архиерею, на маяки, на спасательные станции,
морскому министру, министру путей сообщения, в Ялту, в Севастополь, в
Константинополь и Одессу, греческому патриарху, губернатору и даже
почему-то русскому консулу в Дамаске, который случайно оказался знакомым
одному балаклавскому греку-аристократу, торгующему мукой и цементом.
Проснулась древняя, многовековая спайка между людьми, кровное
товарищеское чувство, так мало заметное в буднишние дни среди мелких
расчетов и житейского сора, заговорили в душах тысячелетние голоса
прапрапращуров, которые задолго до времен Одиссея вместе отстаивались от
боры в такие же дни и такие же ночи.
Никто не спал. Ночью развели огромный костер на верху горы, и все
ходили по берегу с огнями, точно на пасху. Но никто не смеялся, не пел, и
опустели все кофейни.
Ах, какой это был восхитительный момент, когда утром, часов около
восьми, Юра Паратино, стоявший на верху скалы над Белыми камнями,
прищурился, нагнулся вперед, вцепился своими зоркими глазами в
пространство и вдруг крикнул:
- Есть! Идут!
Кроме Юры Паратино, никто не разглядел бы лодки в этой черно-синей
морской дали, которая колыхалась тяжело и еще злобно, медленно утихая от
недавнего гнева. Но прошло пять, десять минут, и уже любой мальчишка мог
удостовериться в том, что "Георгий Победоносец" идет, лавируя под парусом,
к бухте. Была большая радость, соединившая сотню людей в одно тело и в
одну Душу!
Перед бухтой они опустили парус и вошли на веслах, вошли, как стрела,
весело напрягая последние силы, вошли, как входят рыбаки в залив после
отличного улова белуги. Кругом плакали от счастья: матери, жены, невесты,
сестры, братишки. Вы думаете, что хоть один рыбак из артели "Георгия
Победоносца" размяк, расплакался, полез целоваться или рыдать на
чьей-нибудь груди? Ничуть! Они все шестеро, еще мокрые, осипшие и
обветренные, ввалились в кофейную Юры, потребовали вина, орали песни,
заказали музыку и плясали, как сумасшедшие, оставляя на полу лужи воды. И
только поздно вечером товарищи разнесли их, пьяных и усталых, по домам; и
спали они без просыпу по двадцати часов каждый. А когда проснулись, то
глядели на свою поездку в море ну вот так, как будто бы они съез
Ваня Андруцаки вовремя не успел ударить его рулевым веслом по голове. Был
также момент, когда артель, напуганная бешеным ходом лодки, захотела
убрать парус, и Ване стоило, должно быть, больших усилий, чтобы сжать в
кулак волю этих пяти человек и, перед дыханием смерти, заставить их
подчиниться себе. Кое-что я узнал и о том, как кровь выступала у гребцов
из-под ногтей от непомерной работы. Но все это было рассказано мне
отрывками, нехотя, вскользь. Да! Конечно, в эти трое суток напряженной,
судорожной борьбы со смертью было много сказано и сделано такого, о чем
артель "Георгия Победоносца" не расскажет никому, ни за какие блага, до
конца дней своих!
В эти трое суток ни один человек не сомкнул глаз в Балаклаве, кроме
толстого Петалиди, хозяина гостиницы "Париж". И все тревожно бродили по
набережной, лазили на скалы, взбирались на Генуэзскую крепость, которая
высится своими двумя древними зубцами над городом, все: старики, молодые,
женщины и дети. Полетели во все концы света телеграммы: начальнику
черноморских портов, местному архиерею, на маяки, на спасательные станции,
морскому министру, министру путей сообщения, в Ялту, в Севастополь, в
Константинополь и Одессу, греческому патриарху, губернатору и даже
почему-то русскому консулу в Дамаске, который случайно оказался знакомым
одному балаклавскому греку-аристократу, торгующему мукой и цементом.
Проснулась древняя, многовековая спайка между людьми, кровное
товарищеское чувство, так мало заметное в буднишние дни среди мелких
расчетов и житейского сора, заговорили в душах тысячелетние голоса
прапрапращуров, которые задолго до времен Одиссея вместе отстаивались от
боры в такие же дни и такие же ночи.
Никто не спал. Ночью развели огромный костер на верху горы, и все
ходили по берегу с огнями, точно на пасху. Но никто не смеялся, не пел, и
опустели все кофейни.
Ах, какой это был восхитительный момент, когда утром, часов около
восьми, Юра Паратино, стоявший на верху скалы над Белыми камнями,
прищурился, нагнулся вперед, вцепился своими зоркими глазами в
пространство и вдруг крикнул:
- Есть! Идут!
Кроме Юры Паратино, никто не разглядел бы лодки в этой черно-синей
морской дали, которая колыхалась тяжело и еще злобно, медленно утихая от
недавнего гнева. Но прошло пять, десять минут, и уже любой мальчишка мог
удостовериться в том, что "Георгий Победоносец" идет, лавируя под парусом,
к бухте. Была большая радость, соединившая сотню людей в одно тело и в
одну Душу!
Перед бухтой они опустили парус и вошли на веслах, вошли, как стрела,
весело напрягая последние силы, вошли, как входят рыбаки в залив после
отличного улова белуги. Кругом плакали от счастья: матери, жены, невесты,
сестры, братишки. Вы думаете, что хоть один рыбак из артели "Георгия
Победоносца" размяк, расплакался, полез целоваться или рыдать на
чьей-нибудь груди? Ничуть! Они все шестеро, еще мокрые, осипшие и
обветренные, ввалились в кофейную Юры, потребовали вина, орали песни,
заказали музыку и плясали, как сумасшедшие, оставляя на полу лужи воды. И
только поздно вечером товарищи разнесли их, пьяных и усталых, по домам; и
спали они без просыпу по двадцати часов каждый. А когда проснулись, то
глядели на свою поездку в море ну вот так, как будто бы они съез