нагнув сильно шеи, почти
запрокидываясь назад, заставляют лодку быстрыми, короткими толчками
мчаться по тихой глади залива. Атаман, лицом к нам, гребет стоя; он
руководит направлением баркаса.
Конечно, это Юра Паратино!
До самых бортов лодка наполнена белой, серебряной рыбой, так что ноги
гребцов лежат на ней вытянутыми прямо и попирают ее. Небрежно, на ходу, в
то время когда гребцы почти еще не замедляют разгона лодки, Юра
соскакивает на деревянную пристань.
Тотчас начинается торг со скупщиками.
- Тридцать! - говорит Юра и хлопает с размаху о ладонь длинной
костлявой руки высокого грека.
Это значит, что он хочет отдать рыбу по тридцать рублей за тысячу.
- Пятнадцать! - кричит грек и, в свою очередь, высвободив руку из-под
низу, хлопает Юру по ладони.
- Двадцать восемь!
- Восемнадцать!
Хлоп-хлоп...
- Двадцать шесть!
- Двадцать!
- Двадцать пять! - говорит хрипло Юра. - И у меня там еще идет один
баркас.
А в это время из-за горла бухты показывается еще один баркас, другой,
третий, еще два сразу. Они стараются перегнать друг друга, потому что цены
на рыбу все падают и падают. Через полчаса за тысячу уже платят пятнадцать
рублей, через час - десять и, наконец, пять и даже три рубля.
К вечеру вся Балаклава нестерпимо воняет рыбой. В каждом доме жарится
или маринуется скумбрия. Широкие устья печей в булочных заставлены
глиняной черепицей, на которой рыба жарится в собственном соку. Это
называется: макрель на шкаре - самое изысканное кушанье местных
гастрономов. И все кофейные и трактиры наполнены дымом и запахом жареной
рыбы.
А Юра Паратино - самый широкий человек во всей Балаклаве - заходит в
кофейную, где сгрудились в табачном дыму и рыбьем чаду все балаклавские
рыбаки, и, покрывая общий гам, кричит повелительно кофейщику:
- Всем по чашке кофе!
Момент всеобщего молчания, изумления и восторга.
- С сахаром или без сахару? - спрашивает почтительно хозяин кофейни,
огромный, черномазый Иван Юрьич.
Юра в продолжение одной секунды колеблется: чашка кофе стоит три
копейки, а с сахаром пять... Но он чужд мелочности. Сегодня последний
пайщик на его баркасе заработал не меньше десяти рублей. И он бросает
пренебрежительно:
- С сахаром. И музыку!..
Появляется музыка: кларнет и бубен. Они бубнят и дудят до самой поздней
ночи однообразные, унылые татарские песни. На столах появляется молодое
вино - розовое вино, пахнущее свежераздавленным виноградом; от него
страшно скоро пьянеешь и на другой день болит голова.
А на пристани в это время до поздней ночи разгружаются последние
баркасы. Присев на корточки в лодке, двое или трое греков быстро, с
привычной ловкостью хватают правой рукой две, а левой три рыбы и швыряют
их в корзину, ведя точный, скорый, ни на секунду не прекращающийся счет.
И на другой день еще приходят баркасы с моря.
Кажется, вся Балаклава переполнилась рыбой.
Ленивые, объевшиеся рыбой коты с распухнувшими животами валяются
поперек тротуаров, и когда их толкнешь ногой, то они нехотя приоткрывают
один глаз и опять засыпают. И домашние гуси, тоже сонные, качаются
посредине залива, и из клювов у них торчат хвосты недоеденной рыбы.
В воздухе еще много дней стоит крепкий запах свежей рыбы и чадный запах
жареной рыбы. И легкой, клейкой рыбьей чешуей осыпаны деревянные
запрокидываясь назад, заставляют лодку быстрыми, короткими толчками
мчаться по тихой глади залива. Атаман, лицом к нам, гребет стоя; он
руководит направлением баркаса.
Конечно, это Юра Паратино!
До самых бортов лодка наполнена белой, серебряной рыбой, так что ноги
гребцов лежат на ней вытянутыми прямо и попирают ее. Небрежно, на ходу, в
то время когда гребцы почти еще не замедляют разгона лодки, Юра
соскакивает на деревянную пристань.
Тотчас начинается торг со скупщиками.
- Тридцать! - говорит Юра и хлопает с размаху о ладонь длинной
костлявой руки высокого грека.
Это значит, что он хочет отдать рыбу по тридцать рублей за тысячу.
- Пятнадцать! - кричит грек и, в свою очередь, высвободив руку из-под
низу, хлопает Юру по ладони.
- Двадцать восемь!
- Восемнадцать!
Хлоп-хлоп...
- Двадцать шесть!
- Двадцать!
- Двадцать пять! - говорит хрипло Юра. - И у меня там еще идет один
баркас.
А в это время из-за горла бухты показывается еще один баркас, другой,
третий, еще два сразу. Они стараются перегнать друг друга, потому что цены
на рыбу все падают и падают. Через полчаса за тысячу уже платят пятнадцать
рублей, через час - десять и, наконец, пять и даже три рубля.
К вечеру вся Балаклава нестерпимо воняет рыбой. В каждом доме жарится
или маринуется скумбрия. Широкие устья печей в булочных заставлены
глиняной черепицей, на которой рыба жарится в собственном соку. Это
называется: макрель на шкаре - самое изысканное кушанье местных
гастрономов. И все кофейные и трактиры наполнены дымом и запахом жареной
рыбы.
А Юра Паратино - самый широкий человек во всей Балаклаве - заходит в
кофейную, где сгрудились в табачном дыму и рыбьем чаду все балаклавские
рыбаки, и, покрывая общий гам, кричит повелительно кофейщику:
- Всем по чашке кофе!
Момент всеобщего молчания, изумления и восторга.
- С сахаром или без сахару? - спрашивает почтительно хозяин кофейни,
огромный, черномазый Иван Юрьич.
Юра в продолжение одной секунды колеблется: чашка кофе стоит три
копейки, а с сахаром пять... Но он чужд мелочности. Сегодня последний
пайщик на его баркасе заработал не меньше десяти рублей. И он бросает
пренебрежительно:
- С сахаром. И музыку!..
Появляется музыка: кларнет и бубен. Они бубнят и дудят до самой поздней
ночи однообразные, унылые татарские песни. На столах появляется молодое
вино - розовое вино, пахнущее свежераздавленным виноградом; от него
страшно скоро пьянеешь и на другой день болит голова.
А на пристани в это время до поздней ночи разгружаются последние
баркасы. Присев на корточки в лодке, двое или трое греков быстро, с
привычной ловкостью хватают правой рукой две, а левой три рыбы и швыряют
их в корзину, ведя точный, скорый, ни на секунду не прекращающийся счет.
И на другой день еще приходят баркасы с моря.
Кажется, вся Балаклава переполнилась рыбой.
Ленивые, объевшиеся рыбой коты с распухнувшими животами валяются
поперек тротуаров, и когда их толкнешь ногой, то они нехотя приоткрывают
один глаз и опять засыпают. И домашние гуси, тоже сонные, качаются
посредине залива, и из клювов у них торчат хвосты недоеденной рыбы.
В воздухе еще много дней стоит крепкий запах свежей рыбы и чадный запах
жареной рыбы. И легкой, клейкой рыбьей чешуей осыпаны деревянные