вздыхал, Сергей
же сохранял на лице злое, решительное выражение. Они остановились на
ночлег в грязной турецкой кофейной, носившей блестящее название "Ылдыз",
что значит по-турецки "звезда". Вместе с ними ночевали греки - каменотесы,
землекопы - турки, несколько человек русских рабочих, перебивавшихся
поденным трудом, а также несколько темных, подозрительных бродяг, которых
так много шатается по югу России. Все они, как только кофейная закрылась в
определенный час, разлеглись на скамьях, стоящих вдоль стен, и прямо на
полу, причем те, что были поопытнее, положили, из нелишней
предосторожности, себе под голову все, что у них было наиболее ценного из
вещей и из платья.
Было далеко за полночь, когда Сергей, лежавший на полу рядом с
дедушкой, осторожно поднялся и стал бесшумно одеваться. Сквозь широкие
окна лился в комнату бледный свет месяца, стелился косым, дрожащим
переплетом по полу и, падая на спящих вповалку людей, придавал их лицам
страдальческое и мертвое выражение.
- Ты куда носью ходись, мальцук? - сонно окликнул Сергея у дверей
хозяин кофейной, молодой турок Ибрагим.
- Пропусти. Надо! - сурово, деловым тоном ответил Сергей. - Да вставай,
что ли, турецкая лопатка!
Зевая, почесываясь и укоризненно причмокивая языком, Ибрагим отпер
двери. Узкие улицы татарского базара были погружены в густую темно-синюю
тень, которая покрывала зубчатым узором всю мостовую и касалась подножий
домов другой, освещенной стороны, резко белевшей в лунном свете своими
низкими стенами. На дальних окраинах местечка лаяли собаки. Откуда-то, с
верхнего шоссе, доносился звонкий и дробный топот лошади, бежавшей
иноходью.
Миновав белую, с зеленым куполом, в виде луковицы, мечеть, окруженную
молчаливой толпой темных кипарисов, мальчик спустился по тесному кривому
переулку на большую дорогу. Для легкости Сергей не взял с собой верхней
одежды, оставшись в одном трико. Месяц светил ему в спину, и тень мальчика
бежала впереди его черным, странным, укороченным силуэтом. По обоим бокам
шоссе притаился темный курчавый кустарник. Какая-то птичка кричала в нем
однообразно, через ровные промежутки, тонким, нежным голосом: "Сплю!..
Сплю!.." И казалось, что она покорно сторожит в ночной тишине какую-то
печальную тайну, и бессильно борется со сном и усталостью, и тихо, без
надежды, жалуется кому-то: "Сплю, сплю!.." А над темными кустами и над
синеватыми шапками дальних лесов возвышался, упираясь своими двумя зубцами
в небо, Ай-Петри - такой легкий, резкий, воздушный, как будто он был
вырезан из гигантского куска серебряного картона.
Сергею было немного жутко среди этого величавого безмолвия, в котором
так отчетливо и дерзко раздавались его шаги, но в то же время в сердце его
разливалась какая-то щекочущая, головокружительная отвага. На одном
повороте вдруг открылось море. Огромное, спокойное, оно тихо и
торжественно зыбилось. От горизонта к берегу тянулась узкая, дрожащая
серебряная дорожка; среди моря она пропадала, - лишь кое-где изредка
вспыхивали ее блестки, - и вдруг у самой земли широко расплескивалась
живым, сверкающим металлом, опоясывая берег.
Беззвучно проскользнул Сергей в деревянную калитку, ведущую в парк.
Там, под густыми деревьями, было совсем темно. Издали слышался шум
неугомонного ручья и чувствовалось его сырое, холодное дых
же сохранял на лице злое, решительное выражение. Они остановились на
ночлег в грязной турецкой кофейной, носившей блестящее название "Ылдыз",
что значит по-турецки "звезда". Вместе с ними ночевали греки - каменотесы,
землекопы - турки, несколько человек русских рабочих, перебивавшихся
поденным трудом, а также несколько темных, подозрительных бродяг, которых
так много шатается по югу России. Все они, как только кофейная закрылась в
определенный час, разлеглись на скамьях, стоящих вдоль стен, и прямо на
полу, причем те, что были поопытнее, положили, из нелишней
предосторожности, себе под голову все, что у них было наиболее ценного из
вещей и из платья.
Было далеко за полночь, когда Сергей, лежавший на полу рядом с
дедушкой, осторожно поднялся и стал бесшумно одеваться. Сквозь широкие
окна лился в комнату бледный свет месяца, стелился косым, дрожащим
переплетом по полу и, падая на спящих вповалку людей, придавал их лицам
страдальческое и мертвое выражение.
- Ты куда носью ходись, мальцук? - сонно окликнул Сергея у дверей
хозяин кофейной, молодой турок Ибрагим.
- Пропусти. Надо! - сурово, деловым тоном ответил Сергей. - Да вставай,
что ли, турецкая лопатка!
Зевая, почесываясь и укоризненно причмокивая языком, Ибрагим отпер
двери. Узкие улицы татарского базара были погружены в густую темно-синюю
тень, которая покрывала зубчатым узором всю мостовую и касалась подножий
домов другой, освещенной стороны, резко белевшей в лунном свете своими
низкими стенами. На дальних окраинах местечка лаяли собаки. Откуда-то, с
верхнего шоссе, доносился звонкий и дробный топот лошади, бежавшей
иноходью.
Миновав белую, с зеленым куполом, в виде луковицы, мечеть, окруженную
молчаливой толпой темных кипарисов, мальчик спустился по тесному кривому
переулку на большую дорогу. Для легкости Сергей не взял с собой верхней
одежды, оставшись в одном трико. Месяц светил ему в спину, и тень мальчика
бежала впереди его черным, странным, укороченным силуэтом. По обоим бокам
шоссе притаился темный курчавый кустарник. Какая-то птичка кричала в нем
однообразно, через ровные промежутки, тонким, нежным голосом: "Сплю!..
Сплю!.." И казалось, что она покорно сторожит в ночной тишине какую-то
печальную тайну, и бессильно борется со сном и усталостью, и тихо, без
надежды, жалуется кому-то: "Сплю, сплю!.." А над темными кустами и над
синеватыми шапками дальних лесов возвышался, упираясь своими двумя зубцами
в небо, Ай-Петри - такой легкий, резкий, воздушный, как будто он был
вырезан из гигантского куска серебряного картона.
Сергею было немного жутко среди этого величавого безмолвия, в котором
так отчетливо и дерзко раздавались его шаги, но в то же время в сердце его
разливалась какая-то щекочущая, головокружительная отвага. На одном
повороте вдруг открылось море. Огромное, спокойное, оно тихо и
торжественно зыбилось. От горизонта к берегу тянулась узкая, дрожащая
серебряная дорожка; среди моря она пропадала, - лишь кое-где изредка
вспыхивали ее блестки, - и вдруг у самой земли широко расплескивалась
живым, сверкающим металлом, опоясывая берег.
Беззвучно проскользнул Сергей в деревянную калитку, ведущую в парк.
Там, под густыми деревьями, было совсем темно. Издали слышался шум
неугомонного ручья и чувствовалось его сырое, холодное дых