рительная зала -- точно черная шевелящаяся бездна... Прямо
передо мной на сцене ярко освещены лампой незнакомые мне, грубо намазанные
лица. Все смотрят на меня напряженно. Духовской шепчет что-то сзади, но я
ничего не могу разобрать. Тогда я вдруг выпаливаю голосом торжественного
укора:
-- Да! Он вернулся!
Мимо меня проносится, как ураган, в своем золотом панцыре Самойленко.
Слава богу! Я скрываюсь за кулисы.
В этом спектакле меня употребляли еще два раза. В той сцене, где Акоста
громит еврейскую рутину и
потом падает, я должен был подхватить его на руки и волочить за кулисы.
В этом деле мне помогал пожарный солдат, наряженный в такой же черный саван,
как и я. (Почем знать, может быть, он у публики сошел за Сидорова?) Уриэлем
Акостой оказался тот самый актер, что сидел давеча с Валерьяновым --на
скамейке; он же был и известный харьковский артист Лара-Ларский. Подхватили
мы его довольно неловко -- он был мускулист и тяжел, -- но, к счастью, не
уронили. Он только сказал нам шепотом: "Чтоб вас черт, олухи!" Так же
благополучно мы его протащили сквозь узкие двери, хотя долго потом вся
задняя стена древнего храма раскачивалась и волновалась.
В третий раз я присутствовал без слов при суде над Акостой. Тут
случилось маленькое происшествие, о котором не стоило бы и говорить. Просто,
когда вошел Бен-Акиба и все перед ним встали, я, по ротозейству, продолжал
сидеть. Но кто-то больно щипнул меня выше локтя и зашипел:
-- Вы с ума сошли. Это Бен-Акиба! Встаньте! Я поспешно встал. Но,
ей-богу, я не знал, что это Бен-Акиба. Я думал: так себе, старичок.
По окончании пьесы Самойленко сказал мне:
-- Васильев, завтра в одиннадцать на репетицию.
Я возвратился в гостиницу, но, узнав мой голос, хозяин захлопнул дверь.
Ночь я провел на одной из зеленых скамеечек между тополями. Спать мне было
тепло, и во сне я видел славу. Но холодный утренник и ощущение голода
разбудили меня довольно рано. .
VI
Ровно в половине одиннадцатого я пришел в театр. Никого еще не было.
Только кое-где по саду бродили заспанные лакеи из летнего ресторана в белых
передниках. В зеленой решетчатой беседке, затканной диким виноградом, для
кого-то приготовляли завтрак или утренний кофе.
Потом я узнал, что здесь каждое утро завтракали на свежем воздухе
распорядитель театра господин
123
Валеръянов и старая бывшая актриса Булатова-Черногорская, дама лет
шестидесяти пяти, которая содержала как театр, так и самого распорядителя.
Была постлана свежая блестящая скатерть, стояли два прибора, и на
тарелке возвышались две столбушки нарезанного хлеба -- белого и ситного...
Тут идет щекотливое место. Я в первый и в последний раз сделался вором.
Быстро оглянувшись кругом, я юркнул в беседку и растопыренными пальцами
схватил несколько кусков хлеба. Он был такой, мягкий! Такой прекрасный! Но
когда я выбежал наружу, то вплотную столкнулся с лакеем. Не знаю, откуда он
взялся, должно быть я его не заметил сзади беседки. Он нес судок с горчицей,
перцем и уксусом. Он строго поглядел на меня, на хлеб в моей руке и сказал
тихо:
-- Это что же такое?
Какая-то жгучая, презрительная гордость колыхнулась во мне. Глядя ему
прямо в зрачки, я ответил тихо:
-- Это то... что с третьего дня, с четырех часов... я ровно ничего еще
не ел...
Он вдруг повернулся и, н
передо мной на сцене ярко освещены лампой незнакомые мне, грубо намазанные
лица. Все смотрят на меня напряженно. Духовской шепчет что-то сзади, но я
ничего не могу разобрать. Тогда я вдруг выпаливаю голосом торжественного
укора:
-- Да! Он вернулся!
Мимо меня проносится, как ураган, в своем золотом панцыре Самойленко.
Слава богу! Я скрываюсь за кулисы.
В этом спектакле меня употребляли еще два раза. В той сцене, где Акоста
громит еврейскую рутину и
потом падает, я должен был подхватить его на руки и волочить за кулисы.
В этом деле мне помогал пожарный солдат, наряженный в такой же черный саван,
как и я. (Почем знать, может быть, он у публики сошел за Сидорова?) Уриэлем
Акостой оказался тот самый актер, что сидел давеча с Валерьяновым --на
скамейке; он же был и известный харьковский артист Лара-Ларский. Подхватили
мы его довольно неловко -- он был мускулист и тяжел, -- но, к счастью, не
уронили. Он только сказал нам шепотом: "Чтоб вас черт, олухи!" Так же
благополучно мы его протащили сквозь узкие двери, хотя долго потом вся
задняя стена древнего храма раскачивалась и волновалась.
В третий раз я присутствовал без слов при суде над Акостой. Тут
случилось маленькое происшествие, о котором не стоило бы и говорить. Просто,
когда вошел Бен-Акиба и все перед ним встали, я, по ротозейству, продолжал
сидеть. Но кто-то больно щипнул меня выше локтя и зашипел:
-- Вы с ума сошли. Это Бен-Акиба! Встаньте! Я поспешно встал. Но,
ей-богу, я не знал, что это Бен-Акиба. Я думал: так себе, старичок.
По окончании пьесы Самойленко сказал мне:
-- Васильев, завтра в одиннадцать на репетицию.
Я возвратился в гостиницу, но, узнав мой голос, хозяин захлопнул дверь.
Ночь я провел на одной из зеленых скамеечек между тополями. Спать мне было
тепло, и во сне я видел славу. Но холодный утренник и ощущение голода
разбудили меня довольно рано. .
VI
Ровно в половине одиннадцатого я пришел в театр. Никого еще не было.
Только кое-где по саду бродили заспанные лакеи из летнего ресторана в белых
передниках. В зеленой решетчатой беседке, затканной диким виноградом, для
кого-то приготовляли завтрак или утренний кофе.
Потом я узнал, что здесь каждое утро завтракали на свежем воздухе
распорядитель театра господин
123
Валеръянов и старая бывшая актриса Булатова-Черногорская, дама лет
шестидесяти пяти, которая содержала как театр, так и самого распорядителя.
Была постлана свежая блестящая скатерть, стояли два прибора, и на
тарелке возвышались две столбушки нарезанного хлеба -- белого и ситного...
Тут идет щекотливое место. Я в первый и в последний раз сделался вором.
Быстро оглянувшись кругом, я юркнул в беседку и растопыренными пальцами
схватил несколько кусков хлеба. Он был такой, мягкий! Такой прекрасный! Но
когда я выбежал наружу, то вплотную столкнулся с лакеем. Не знаю, откуда он
взялся, должно быть я его не заметил сзади беседки. Он нес судок с горчицей,
перцем и уксусом. Он строго поглядел на меня, на хлеб в моей руке и сказал
тихо:
-- Это что же такое?
Какая-то жгучая, презрительная гордость колыхнулась во мне. Глядя ему
прямо в зрачки, я ответил тихо:
-- Это то... что с третьего дня, с четырех часов... я ровно ничего еще
не ел...
Он вдруг повернулся и, н