, бывавший, что называется, .и на коне и под конем, но вовсе не
утративший под хлыстом судьбы ни сердечной доброты, ни ясности духа. Лишь
одна эта история отразилась на нем несколько странным образом: после нее он
раз навсегда перестал ходить в театр и до сих пор не ходит, как бы его ни
уговаривали.
Я постараюсь передать рассказ моего приятеля, хотя и боюсь, что мне не
удастся это сделать в той простой форме, с той мягкой и грустной насмешкой,
как я его слышал.
Ну, вот... Представляете ли вы себе скверный южный уездный городишко?
Посредине этакая огромная колдобина, где окрестные хохлы, по пояс в грязи,
продают с телег огурцы и картофель. Это базар. С одной его стороны собор и,
конечно, Соборная улица, с другой -- городской сквер, с третьей -- каменные
городские ряды, у которых желтая штукатурка облупилась, а на крыше и на
карнизах сидят голуби; наконец, с четвертой стороны впадает главная улица, с
отделением какого-то банка, с почтовой конторой, с нотариу-
5* 115
сом и q парикмахером Теодором из Москвы; В окрестностях города, в
разных там Засельях, Замостьях, Заречьях, был расквартирован пехотный полк,
в центре города стоял драгунский. В городском сквере возвышался летний
театр. Вот и все.
Впрочем, надо еще прибавить, что и самый город с его думой и реальным
училищем, а также сквер, и театр, и мостовая на главной улице -- все это
существует благодаря щедротам местного миллионера и сахарозаводчика
Харитоненко.
II
Как я попал туда -- длинная история. Скажу вкратце. Я должен был
встретиться в этом городке с одним моим другом, с настоящим, царство ему
небесное, истинным другом, у которого, однако же, была жена, которая, по
обыкновению всех жен наших истин-
. ных друзей, терпеть меня не могла. И у него и у меня было по
нескольку тысяч, скопленных тяжелым трудом: он, видите ли, служил много лет
педагогом и в то же время страховым инспектором, а я целый год счастливо
играл в карты. Однажды мы с ним набрели на весьма выгодное предприятие с
южным барашком, и решили рискнуть. Я поехал вперед, он должен был приехать
двумя-тремя днями позже. Так как мое ротозейство было уже давно известно, то
.общие деньги хранились у него, хотя в разных пакетах, ибо мой друг был
человек аккуратности немецкой.
И вот начинается град несчастий. В Харькове на вокзале, пока я ел
холодную осетрину, соус провансаль, у меня вытащили из кармана бумажник.
Приезжаю в С. (это тот самый городишко, о котором идет речь) с той мелочью,
что была у меня в кошельке, и с тощим, но хорошим желто-красным английским
чемо-
'даиом. Останавливаюсь в гостинице -- конечно Петербургской -- и
начинаю посылать телеграмму за телеграммой. Гробовое молчание. Да, да,
именно гробовое, потому что в тот самый час, когда вор тащил мой бумажник-
представьте, какие шутки шутит судьба! --
116
в этот час мой друг и компаньон умер от паралича сердца, сидя на
извозчике. Все его вещи и деньги были опечатаны, и по каким-то дурацким
причинам эта волокита с судейскими чинами продолжалась полтора месяца. Знала
ли убитая горем вдова, или не знала о моих деньгах -- мне неизвестно. Однако
телеграммы мои она все получила до одной, но молчала упорно, молчала из
мелочной, ревнивой и глупой женской мести. Впрочем, эти телеграммы сослужили
мне впоследствии большую пользу
утративший под хлыстом судьбы ни сердечной доброты, ни ясности духа. Лишь
одна эта история отразилась на нем несколько странным образом: после нее он
раз навсегда перестал ходить в театр и до сих пор не ходит, как бы его ни
уговаривали.
Я постараюсь передать рассказ моего приятеля, хотя и боюсь, что мне не
удастся это сделать в той простой форме, с той мягкой и грустной насмешкой,
как я его слышал.
Ну, вот... Представляете ли вы себе скверный южный уездный городишко?
Посредине этакая огромная колдобина, где окрестные хохлы, по пояс в грязи,
продают с телег огурцы и картофель. Это базар. С одной его стороны собор и,
конечно, Соборная улица, с другой -- городской сквер, с третьей -- каменные
городские ряды, у которых желтая штукатурка облупилась, а на крыше и на
карнизах сидят голуби; наконец, с четвертой стороны впадает главная улица, с
отделением какого-то банка, с почтовой конторой, с нотариу-
5* 115
сом и q парикмахером Теодором из Москвы; В окрестностях города, в
разных там Засельях, Замостьях, Заречьях, был расквартирован пехотный полк,
в центре города стоял драгунский. В городском сквере возвышался летний
театр. Вот и все.
Впрочем, надо еще прибавить, что и самый город с его думой и реальным
училищем, а также сквер, и театр, и мостовая на главной улице -- все это
существует благодаря щедротам местного миллионера и сахарозаводчика
Харитоненко.
II
Как я попал туда -- длинная история. Скажу вкратце. Я должен был
встретиться в этом городке с одним моим другом, с настоящим, царство ему
небесное, истинным другом, у которого, однако же, была жена, которая, по
обыкновению всех жен наших истин-
. ных друзей, терпеть меня не могла. И у него и у меня было по
нескольку тысяч, скопленных тяжелым трудом: он, видите ли, служил много лет
педагогом и в то же время страховым инспектором, а я целый год счастливо
играл в карты. Однажды мы с ним набрели на весьма выгодное предприятие с
южным барашком, и решили рискнуть. Я поехал вперед, он должен был приехать
двумя-тремя днями позже. Так как мое ротозейство было уже давно известно, то
.общие деньги хранились у него, хотя в разных пакетах, ибо мой друг был
человек аккуратности немецкой.
И вот начинается град несчастий. В Харькове на вокзале, пока я ел
холодную осетрину, соус провансаль, у меня вытащили из кармана бумажник.
Приезжаю в С. (это тот самый городишко, о котором идет речь) с той мелочью,
что была у меня в кошельке, и с тощим, но хорошим желто-красным английским
чемо-
'даиом. Останавливаюсь в гостинице -- конечно Петербургской -- и
начинаю посылать телеграмму за телеграммой. Гробовое молчание. Да, да,
именно гробовое, потому что в тот самый час, когда вор тащил мой бумажник-
представьте, какие шутки шутит судьба! --
116
в этот час мой друг и компаньон умер от паралича сердца, сидя на
извозчике. Все его вещи и деньги были опечатаны, и по каким-то дурацким
причинам эта волокита с судейскими чинами продолжалась полтора месяца. Знала
ли убитая горем вдова, или не знала о моих деньгах -- мне неизвестно. Однако
телеграммы мои она все получила до одной, но молчала упорно, молчала из
мелочной, ревнивой и глупой женской мести. Впрочем, эти телеграммы сослужили
мне впоследствии большую пользу