ера Диббль
и мистера де Мои де Рик.
-- Мисс Соутни, -- обратился он к увядшей спутнице своей жены (она
потом оказалась дальней родственницей и компаньонкой леди Чальсбери), -- это
мистер Диббль, а это мистер де Мои де Рик. Прошу не отказать им в вашей
любезности и внимании.
За обедом, одинаково простым и изысканным, лорд Чальсбери оказался
самым радушным хозяином и прекрасным собеседником. Он с живостью
расспрашивал нас о политике, о последних газетных и научных новостях, о
здоровье и жизни того или другого крупного общественного деятеля. Впрочем,
как это ни странно, он оказался в этих предметах гораздо осведомленнее нас
обоих. Кроме того, надо сказать, что его погреб оказался выше всяких похвал.
690
Я изредка, украдкой, быстро поглядывал на леди Чальсбери. Она почти не
принимала участия в разговоре и только изредка медленно поднимала темные
ресницы в сторону говорившего. Она была на много, даже очень на много лет
моложе своего мужа. Странной, нездоровой красотой было красиво ее бледное,
не тронутое экваториальным загаром лицо, в рамке густых золотых волос, с
темными, глубокими, серьезными, почти печальными глазами. И вся она своей
наружностью, своей стройной, очень тонкой фигурой в белом газе, нежными
белыми руками с длинными узкими пальцами напоминала какой-то редкий,
прекрасный, а может быть, и ядовитый экзотический цветок, выращенный без
света, во влажной темной теплице.
Но я также заметил во время обеда, что и де Мои де Рик, сидевший
напротив меня, часто останавливал на хозяйке ласковый и значительный взгляд
своих прекрасных глаз, взгляд, задерживавшийся, может быть, только на
полсекунды дольше, чем это требуется приличием. Все мне в нем становилось
более и более неприятным: изнеженная выхоленность лица и рук, томные и
сладкие, какие-то обволакивающие глаза, самоуверенность поз, движений,
интонаций. На мой мужской взгляд он казался противным, но я и тогда ни на
минуту не сомневался в том, что в нем совокупились черты и качества
настоящего, призванного от рождения, жестокого и неразборчивого в средствах
покорителя женских душ.
После обеда, когда все перешли в гостиную и мистер де Мои де Рик
попросил позволения пойти курить, я передал лорду Чальсбери футляр с
брильянтами и сказал:
-- Это от Мааса и Даниэльса из Амстердама.
-- Вы везли их при себе?
-- Да, сэр.
-- И прекрасно сделали. Эти два камушка для меня дороже всей моей
лаборатории.
Он ушел в свой кабинет и вернулся оттуда с восьмисильной лупой. Долго и
внимательно рассматривал он брильянты на свет электрической лампы и, нако-
591
нец, укладывая их обратно в футляр, сказал довольным тоном, хотя без
всякого волнения:
-- Шлифовка прямо безукоризненна. Она идеально точна. Сегодня вечером я
проверю инструментами размеры чечевиц и кривизну их поверхностей. Завтра же
утром, мистер Диббль, мы закрепим их на место. До десяти часов я займусь с
вашим товарищем, мистером де Мои де Риком, покажу ему все его будущее
хозяйство, а в десять прошу вас ждать меня у себя дома. Я зайду за вами. Ах,
дорогой мистер Диббль, я предчувствую, как мы с вами дружно двинем вперед
одно из самых величайших дел, когда-либо предпринятых величайшим существом
-- Homo sapiens '.
Когда он говорил, то глаза его горели голубым огне
и мистера де Мои де Рик.
-- Мисс Соутни, -- обратился он к увядшей спутнице своей жены (она
потом оказалась дальней родственницей и компаньонкой леди Чальсбери), -- это
мистер Диббль, а это мистер де Мои де Рик. Прошу не отказать им в вашей
любезности и внимании.
За обедом, одинаково простым и изысканным, лорд Чальсбери оказался
самым радушным хозяином и прекрасным собеседником. Он с живостью
расспрашивал нас о политике, о последних газетных и научных новостях, о
здоровье и жизни того или другого крупного общественного деятеля. Впрочем,
как это ни странно, он оказался в этих предметах гораздо осведомленнее нас
обоих. Кроме того, надо сказать, что его погреб оказался выше всяких похвал.
690
Я изредка, украдкой, быстро поглядывал на леди Чальсбери. Она почти не
принимала участия в разговоре и только изредка медленно поднимала темные
ресницы в сторону говорившего. Она была на много, даже очень на много лет
моложе своего мужа. Странной, нездоровой красотой было красиво ее бледное,
не тронутое экваториальным загаром лицо, в рамке густых золотых волос, с
темными, глубокими, серьезными, почти печальными глазами. И вся она своей
наружностью, своей стройной, очень тонкой фигурой в белом газе, нежными
белыми руками с длинными узкими пальцами напоминала какой-то редкий,
прекрасный, а может быть, и ядовитый экзотический цветок, выращенный без
света, во влажной темной теплице.
Но я также заметил во время обеда, что и де Мои де Рик, сидевший
напротив меня, часто останавливал на хозяйке ласковый и значительный взгляд
своих прекрасных глаз, взгляд, задерживавшийся, может быть, только на
полсекунды дольше, чем это требуется приличием. Все мне в нем становилось
более и более неприятным: изнеженная выхоленность лица и рук, томные и
сладкие, какие-то обволакивающие глаза, самоуверенность поз, движений,
интонаций. На мой мужской взгляд он казался противным, но я и тогда ни на
минуту не сомневался в том, что в нем совокупились черты и качества
настоящего, призванного от рождения, жестокого и неразборчивого в средствах
покорителя женских душ.
После обеда, когда все перешли в гостиную и мистер де Мои де Рик
попросил позволения пойти курить, я передал лорду Чальсбери футляр с
брильянтами и сказал:
-- Это от Мааса и Даниэльса из Амстердама.
-- Вы везли их при себе?
-- Да, сэр.
-- И прекрасно сделали. Эти два камушка для меня дороже всей моей
лаборатории.
Он ушел в свой кабинет и вернулся оттуда с восьмисильной лупой. Долго и
внимательно рассматривал он брильянты на свет электрической лампы и, нако-
591
нец, укладывая их обратно в футляр, сказал довольным тоном, хотя без
всякого волнения:
-- Шлифовка прямо безукоризненна. Она идеально точна. Сегодня вечером я
проверю инструментами размеры чечевиц и кривизну их поверхностей. Завтра же
утром, мистер Диббль, мы закрепим их на место. До десяти часов я займусь с
вашим товарищем, мистером де Мои де Риком, покажу ему все его будущее
хозяйство, а в десять прошу вас ждать меня у себя дома. Я зайду за вами. Ах,
дорогой мистер Диббль, я предчувствую, как мы с вами дружно двинем вперед
одно из самых величайших дел, когда-либо предпринятых величайшим существом
-- Homo sapiens '.
Когда он говорил, то глаза его горели голубым огне