рода ритуальном молчании, после чего обнял
меня и медленно перекрестил, по жуткому русскому обычаю,
троекратным лобзанием.
- Ваша нареченная, - сказал он, разумея, как я понимал,
"невеста" (и говоря на английском, который, как позже отметила
Ирис, в точности отвечал моему - в незабываемой версии Ивора),
- так же прелестна, как будет прелестна ваша жена!
Я торопливо его уведомил - по-русски, - что месяц назад
мэрия Канниццы совершила над нами проворную церемонию,
соединившую нас узами брака. Никифор Никодимович вновь
воззрился на Ирис и наконец поцеловал ей руку, которую она, к
моему удовольствию, подняла положенным образом (несомненно,
натасканная Ивором, при всякой возможности учившим ее подавать
лапку).
- Меня заморочили слухи, - сказал старик, - но впрочем, я
рад свести знакомство со столь очаровательной юной леди. А
осмелюсь спросить, в какой же церкви был освящен обряд?
- В храме, который мы выстроим, сэр, - ответила Ирис -
немного нахально, подумалось мне.
Граф Старов "пожевал губами" по обыкновению стариков из
русских романов. Вошла, и очень кстати, мадемуазель
ВродеВородина, пожилая кузина, ведавшая хозяйством графа, и
увела Ирис в смежный альков (озаренный портретом работы Серова,
1896-й, - прославленная красавица, мадам де Благидзе, в
кавказском костюме) на добрую чашку чаю. Граф желал поговорить
со мной о делах и располагал всего десятью минутами "перед
уколом".
Как в девичестве величали мою жену?
Я ответил. Он обдумал ответ и покачал головой. А матушку
ее?
Я назвал и матушку. Та же реакция. А какова финансовая
сторона нашего брака?
Я сообщил, что у нее есть дом, попугай, машина и небольшой
доход, сколько в точности, я не знаю.
Еще минуту поразмыслив, граф осведомился, не желаю ли я
получить место в "Белом Кресте"? Нет, Швейцария тут не при чем.
Эта организация помогает русским христианам, раскиданным по
свету. Работа предполагает разъезды, интересные связи,
продвижение на видные посты.
Я отверг ее так решительно, что он выронил серебрянный
коробок с пилюлями, и множество ни в чем не повинных леденчиков
усеяло стол вокруг его локтя. Он их смахнул на ковер сердитым
выпроваживающим жестом.
Чем же я в таком случае намереваюсь заняться?
Я отвечал, что хотел бы по-прежнему предаваться моим
литературным мечтаниям и кошмарам. Большую часть года мы станем
жить в Париже. Париж становился средоточием культуры и нищеты
эмиграции.
И сколько я думаю зарабатывать?
Что ж, как известно Н.Н., разного рода валюты подрастеряли
свою самоценность в водовороте инфляции, однако Борис Морозов,
знаменитый писатель, слава которого опередила его изгнание,
привел мне несколько "примеров из жизни" при нашей недавней
встрече в Канницце, куда он приехал, чтобы читать о Баратынском
в местном "литературном кружке". В его случае, четверостишие
окупало bifstek pommes, а пара статей в "Новостях эмиграции"
снабжала месячной платой за дешевую chambre garnie. Ну и еще
чтения, самое малое дважды в год собиравшие немалое количество
публики, - каждое могло принести сумму, равноценную, скажем,
ста долларам.
Обдумав все это, мой благодетель сказал, что покамест он
жив, я буду получать чек на половину названной суммы первого
числа каждого месяца, и что в своем завещании он мне откаже
меня и медленно перекрестил, по жуткому русскому обычаю,
троекратным лобзанием.
- Ваша нареченная, - сказал он, разумея, как я понимал,
"невеста" (и говоря на английском, который, как позже отметила
Ирис, в точности отвечал моему - в незабываемой версии Ивора),
- так же прелестна, как будет прелестна ваша жена!
Я торопливо его уведомил - по-русски, - что месяц назад
мэрия Канниццы совершила над нами проворную церемонию,
соединившую нас узами брака. Никифор Никодимович вновь
воззрился на Ирис и наконец поцеловал ей руку, которую она, к
моему удовольствию, подняла положенным образом (несомненно,
натасканная Ивором, при всякой возможности учившим ее подавать
лапку).
- Меня заморочили слухи, - сказал старик, - но впрочем, я
рад свести знакомство со столь очаровательной юной леди. А
осмелюсь спросить, в какой же церкви был освящен обряд?
- В храме, который мы выстроим, сэр, - ответила Ирис -
немного нахально, подумалось мне.
Граф Старов "пожевал губами" по обыкновению стариков из
русских романов. Вошла, и очень кстати, мадемуазель
ВродеВородина, пожилая кузина, ведавшая хозяйством графа, и
увела Ирис в смежный альков (озаренный портретом работы Серова,
1896-й, - прославленная красавица, мадам де Благидзе, в
кавказском костюме) на добрую чашку чаю. Граф желал поговорить
со мной о делах и располагал всего десятью минутами "перед
уколом".
Как в девичестве величали мою жену?
Я ответил. Он обдумал ответ и покачал головой. А матушку
ее?
Я назвал и матушку. Та же реакция. А какова финансовая
сторона нашего брака?
Я сообщил, что у нее есть дом, попугай, машина и небольшой
доход, сколько в точности, я не знаю.
Еще минуту поразмыслив, граф осведомился, не желаю ли я
получить место в "Белом Кресте"? Нет, Швейцария тут не при чем.
Эта организация помогает русским христианам, раскиданным по
свету. Работа предполагает разъезды, интересные связи,
продвижение на видные посты.
Я отверг ее так решительно, что он выронил серебрянный
коробок с пилюлями, и множество ни в чем не повинных леденчиков
усеяло стол вокруг его локтя. Он их смахнул на ковер сердитым
выпроваживающим жестом.
Чем же я в таком случае намереваюсь заняться?
Я отвечал, что хотел бы по-прежнему предаваться моим
литературным мечтаниям и кошмарам. Большую часть года мы станем
жить в Париже. Париж становился средоточием культуры и нищеты
эмиграции.
И сколько я думаю зарабатывать?
Что ж, как известно Н.Н., разного рода валюты подрастеряли
свою самоценность в водовороте инфляции, однако Борис Морозов,
знаменитый писатель, слава которого опередила его изгнание,
привел мне несколько "примеров из жизни" при нашей недавней
встрече в Канницце, куда он приехал, чтобы читать о Баратынском
в местном "литературном кружке". В его случае, четверостишие
окупало bifstek pommes, а пара статей в "Новостях эмиграции"
снабжала месячной платой за дешевую chambre garnie. Ну и еще
чтения, самое малое дважды в год собиравшие немалое количество
публики, - каждое могло принести сумму, равноценную, скажем,
ста долларам.
Обдумав все это, мой благодетель сказал, что покамест он
жив, я буду получать чек на половину названной суммы первого
числа каждого месяца, и что в своем завещании он мне откаже