о
них традиционные гадости.
- Смешной человек мой брат, - сказала Ирис, обращаясь ко
мне, будто на сцене. - Нашу родословную он скрывает, cловно
сомнительную драгоценность, но стоит кому-то назвать кого-то
другого Шейлоком, как он закатывает публичный скандал.
Ивор продолжал балабонить: "Сегодня у нас обедает Морис
(его наниматель). Холодное мясо и маседуан под кухонным ромом.
Еще я разжился в английской лавке баночной спаржей, - она
намного лучше той, что вырастает здесь. Машина, конечно, не
"Ройс", но все ж и у ней имеется руль-с. Нынче утром я встретил
Мадж Титеридж, она уверяет, что французские репортеры
произносят ее фамилию как "Si c'est richt". Никто не смеется
сегодня."
9.
Слишком взволнованный для моей обычной сиесты, я провел
большую часть полудня, трудясь над любовным стихотворением
(ставшим последней записью в моем карманном дневничке 1922-го
года, - сделанной ровно через месяц после приезда в Карнаво). В
ту пору у меня, казалось, было две музы: исконная, истеричная,
истинная, мучившая меня неуловимыми вспышками воображения и
ломавшая руки над моей неспособностью усвоить безумие и
волшебство, которыми она дарила меня, и ее подмастерье,
девчонка для растирания красок, маленькая резонница, набивавшая
в рваные дыры, оставляемые госпожой, пояснительную или
починявшую ритм начинку, которой становилось тем больше, чем
дальше я уходил от начального, непрочного, варварского
совершенства. Обманная музыка русских рифм лицемерно выручала
меня, подобно тем демонам, что нарушают черную тишь
художнического ада подражаниями греческим поэтам или
доисторическим птицам. Еще один и уже окончательный обман
сопутствовал беловику, в котором чистописание, веленевая бумага
и черная тушь на краткий срок приукрашивали мертвящие вирши. И
подумать только - почти пять лет я упорствовал и попадал в
западню, пока, наконец, не выгнал эту размалеванную,
забрюхатевшую, покорную и жалкую служанку.
Одевшись, я спустился вниз. Французское окно, выходящее на
террасу, стояло раскрытым. Старик Морис, Ирис и Ивор сидели,
смакуя мартини, в партере изумительного заката. Ивор кого-то
изображал - обладателя престранного выговора и преувеличенных
жестов. Изумительный закат не только сохранился в виде
декорации к сцене, перевернувшей всю мою жизнь, но, возможно,
дожил и до предложения, годы спустя сделанного мной моим
английским издателям: выпустить настольного формата альбом
восходов и закатов, добившись сколь можно более правдивых
цветов, - собрание, которое имело бы и научную ценность, ибо
можно бы было привлечь какого-нибудь дельного целестиолога,
чтобы он обсудил образцы, взятые в разных странах, и
проанализировал поразительные, никем пока не изученные различия
в колористических структурах сумерек и рассветов. Альбом со
временем вышел, дорогой и со сносными красками, но текст к нему
написала какая-то неудачница, и ее умильная проза и заемная
поэзия совершенно испортили книгу (Allan and Overton, London,
1949).
Я простоял пару минут, рассеянно вслушиваясь в скрипучую
декламацию Ивора и созерцая огромный закат. По его размывке -
классических светло-оранжевых тонов - наискось прошаркивали
иссиня-черные акульи туши. Особый блеск придавали этому
сочетанию яркие, сл
них традиционные гадости.
- Смешной человек мой брат, - сказала Ирис, обращаясь ко
мне, будто на сцене. - Нашу родословную он скрывает, cловно
сомнительную драгоценность, но стоит кому-то назвать кого-то
другого Шейлоком, как он закатывает публичный скандал.
Ивор продолжал балабонить: "Сегодня у нас обедает Морис
(его наниматель). Холодное мясо и маседуан под кухонным ромом.
Еще я разжился в английской лавке баночной спаржей, - она
намного лучше той, что вырастает здесь. Машина, конечно, не
"Ройс", но все ж и у ней имеется руль-с. Нынче утром я встретил
Мадж Титеридж, она уверяет, что французские репортеры
произносят ее фамилию как "Si c'est richt". Никто не смеется
сегодня."
9.
Слишком взволнованный для моей обычной сиесты, я провел
большую часть полудня, трудясь над любовным стихотворением
(ставшим последней записью в моем карманном дневничке 1922-го
года, - сделанной ровно через месяц после приезда в Карнаво). В
ту пору у меня, казалось, было две музы: исконная, истеричная,
истинная, мучившая меня неуловимыми вспышками воображения и
ломавшая руки над моей неспособностью усвоить безумие и
волшебство, которыми она дарила меня, и ее подмастерье,
девчонка для растирания красок, маленькая резонница, набивавшая
в рваные дыры, оставляемые госпожой, пояснительную или
починявшую ритм начинку, которой становилось тем больше, чем
дальше я уходил от начального, непрочного, варварского
совершенства. Обманная музыка русских рифм лицемерно выручала
меня, подобно тем демонам, что нарушают черную тишь
художнического ада подражаниями греческим поэтам или
доисторическим птицам. Еще один и уже окончательный обман
сопутствовал беловику, в котором чистописание, веленевая бумага
и черная тушь на краткий срок приукрашивали мертвящие вирши. И
подумать только - почти пять лет я упорствовал и попадал в
западню, пока, наконец, не выгнал эту размалеванную,
забрюхатевшую, покорную и жалкую служанку.
Одевшись, я спустился вниз. Французское окно, выходящее на
террасу, стояло раскрытым. Старик Морис, Ирис и Ивор сидели,
смакуя мартини, в партере изумительного заката. Ивор кого-то
изображал - обладателя престранного выговора и преувеличенных
жестов. Изумительный закат не только сохранился в виде
декорации к сцене, перевернувшей всю мою жизнь, но, возможно,
дожил и до предложения, годы спустя сделанного мной моим
английским издателям: выпустить настольного формата альбом
восходов и закатов, добившись сколь можно более правдивых
цветов, - собрание, которое имело бы и научную ценность, ибо
можно бы было привлечь какого-нибудь дельного целестиолога,
чтобы он обсудил образцы, взятые в разных странах, и
проанализировал поразительные, никем пока не изученные различия
в колористических структурах сумерек и рассветов. Альбом со
временем вышел, дорогой и со сносными красками, но текст к нему
написала какая-то неудачница, и ее умильная проза и заемная
поэзия совершенно испортили книгу (Allan and Overton, London,
1949).
Я простоял пару минут, рассеянно вслушиваясь в скрипучую
декламацию Ивора и созерцая огромный закат. По его размывке -
классических светло-оранжевых тонов - наискось прошаркивали
иссиня-черные акульи туши. Особый блеск придавали этому
сочетанию яркие, сл