т
кое-какие деньги. Он сказал, какие. Ничтожность их ошеломила
меня. То было предвестие огорчительных авансов, которые мне
предлагали издатели - после долгих, многообещающих пауз,
заполняемых стуком карандаша.
Мы наняли квартирку в две комнаты в 16-м arrondissement'e
Парижа, на рю Депрео, 23. Соединявший комнаты коридор выходил
передним концом к ванной и кухоньке. Предпочитая (из принципа и
по склонности) спать в одиночестве, я уступил Ирис двойную
кровать, а сам ночевал на кушетке в гостиной. Стряпать и
прибирать приходила консьержкина дочка. Кулинарные способности
у нее были скудные, так что мы часто нарушали однообразие
постных супов и вареного мяса, обедая в русском "ресторанчике".
В этой квартирке нам предстояло прожить семь лет.
Благодаря предусмотрительности моего хранителя и
благотворителя (185O?-1927), старомодного космополита со
множеством нужных связей, я ко времени женитьбы обратился в
подданного уютной иностранной державы и потому был избавлен от
унижения "нансеновским паспортом" (вид на бродяжничество, в
сущности говоря), как и от пошлой одержимости "документами",
вызывавшей столько злого веселья в большевистских правителях,
ухвативших определенное сходство между советской властью и
бессовестной волокитой, как равно и близость гражданского
состояния стреноженных экспатриантов политической
обездвиженности красных крепостных. Я мог вывозить жену на
любой из курортов мира без того, чтобы неделями дожидаться визы
и получить, возможно, отказ в визе на возвращение в случайную
страну нашего обитания, в данном случае - Францию, - по причине
неких изъянов в наших бесценных и презренных бумагах. Ныне (в
197О-м), когда моему британскому паспорту унаследовал не менее
мощный американский, я все еще сохраняю тот 22-го года снимок
загадочного молодого человека, каким я был тогда, - с
загадочной улыбкой в глазах, при полосатом галстуке и с
вьющимися волосами. Помню весенние поездки на Мальту и в
Андалузию, однако каждое лето, около 1 июля, мы приезжали в
Карнаво и проводили там месяц, а то и два. Попугай помер в
25-м, мальчишка-лакей исчез в 27-м. Ивор дважды навещал нас в
Париже, и полагаю, она с ним встречалась также в Лондоне, куда
наезжала по крайности раз в год, чтобы провести несколько дней
с "друзьями", мне не знакомыми, но по-видимости безвредными -
хотя бы до некоторой степени.
Мне полагалось быть намного счастливей. Я и планировал
быть намного счастливей. Здоровье мое продолжало снашиваться и
сквозь его обтрепанные прорехи проступали зловещие очертания.
Вера в мои труды стояла неколебимо, но несмотря на трогательные
намерения Ирис разделить их со мной, она так и осталась от них
в стороне, и чем большего совершенства я достигал, тем более
чуждыми становились они для нее. Она брала отрывочные уроки
русского, постоянно прерывая их на долгие сроки, и в конце
концов выработала устойчивое и вялое отвращение к этому языку.
Я скоро приметил, что она оставила попытки казаться
внимательной и понимающей, когда в ее присутствии разговаривали
по-русски и только по-русски (продержавшись из вежливого
снисхождения к ее недостатку минуту-другую на примитивном
французском).
В лучшем случае это злило, в худшем - тяжко сжимало
сердце, впрочем, не сказываясь на здоровьи, - ему гроз
кое-какие деньги. Он сказал, какие. Ничтожность их ошеломила
меня. То было предвестие огорчительных авансов, которые мне
предлагали издатели - после долгих, многообещающих пауз,
заполняемых стуком карандаша.
Мы наняли квартирку в две комнаты в 16-м arrondissement'e
Парижа, на рю Депрео, 23. Соединявший комнаты коридор выходил
передним концом к ванной и кухоньке. Предпочитая (из принципа и
по склонности) спать в одиночестве, я уступил Ирис двойную
кровать, а сам ночевал на кушетке в гостиной. Стряпать и
прибирать приходила консьержкина дочка. Кулинарные способности
у нее были скудные, так что мы часто нарушали однообразие
постных супов и вареного мяса, обедая в русском "ресторанчике".
В этой квартирке нам предстояло прожить семь лет.
Благодаря предусмотрительности моего хранителя и
благотворителя (185O?-1927), старомодного космополита со
множеством нужных связей, я ко времени женитьбы обратился в
подданного уютной иностранной державы и потому был избавлен от
унижения "нансеновским паспортом" (вид на бродяжничество, в
сущности говоря), как и от пошлой одержимости "документами",
вызывавшей столько злого веселья в большевистских правителях,
ухвативших определенное сходство между советской властью и
бессовестной волокитой, как равно и близость гражданского
состояния стреноженных экспатриантов политической
обездвиженности красных крепостных. Я мог вывозить жену на
любой из курортов мира без того, чтобы неделями дожидаться визы
и получить, возможно, отказ в визе на возвращение в случайную
страну нашего обитания, в данном случае - Францию, - по причине
неких изъянов в наших бесценных и презренных бумагах. Ныне (в
197О-м), когда моему британскому паспорту унаследовал не менее
мощный американский, я все еще сохраняю тот 22-го года снимок
загадочного молодого человека, каким я был тогда, - с
загадочной улыбкой в глазах, при полосатом галстуке и с
вьющимися волосами. Помню весенние поездки на Мальту и в
Андалузию, однако каждое лето, около 1 июля, мы приезжали в
Карнаво и проводили там месяц, а то и два. Попугай помер в
25-м, мальчишка-лакей исчез в 27-м. Ивор дважды навещал нас в
Париже, и полагаю, она с ним встречалась также в Лондоне, куда
наезжала по крайности раз в год, чтобы провести несколько дней
с "друзьями", мне не знакомыми, но по-видимости безвредными -
хотя бы до некоторой степени.
Мне полагалось быть намного счастливей. Я и планировал
быть намного счастливей. Здоровье мое продолжало снашиваться и
сквозь его обтрепанные прорехи проступали зловещие очертания.
Вера в мои труды стояла неколебимо, но несмотря на трогательные
намерения Ирис разделить их со мной, она так и осталась от них
в стороне, и чем большего совершенства я достигал, тем более
чуждыми становились они для нее. Она брала отрывочные уроки
русского, постоянно прерывая их на долгие сроки, и в конце
концов выработала устойчивое и вялое отвращение к этому языку.
Я скоро приметил, что она оставила попытки казаться
внимательной и понимающей, когда в ее присутствии разговаривали
по-русски и только по-русски (продержавшись из вежливого
снисхождения к ее недостатку минуту-другую на примитивном
французском).
В лучшем случае это злило, в худшем - тяжко сжимало
сердце, впрочем, не сказываясь на здоровьи, - ему гроз