и говорю: ты
сволочь,-- и, если нужно, мажу по шее. Вот как-то раз...
И основательно, подробно, с кропотливыми повторениями,
Колдунов стал рассказывать нудную, жалкую историю, и
чувствовалось, что из таких историй давно состоит его жизнь,
что давно его профессией стали унижения и неудачи, тяжелые
циклы подлого безделья и подлого труда, замыкающиеся неизбежным
скандалом. Между тем Лик опьянел от первого же стакана, а
все-таки продолжал попивать скрыто-брезгливыми глотками,
испытывая щекочущую муть во всех членах, но перестать не смея.
точно за отказ от вина последовала бы постыдная кара. Колдунов,
облокотившись, а другой рукой поглаживая край стола, изредка
прихлопывая особенно черное слово, говорил безостановочно. Его
глинисто-желтая голова -- он был почти совершенно лыс -- мешки
под глазами, загадочно-злобное выражение подвижных ноздрей,--
все это окончательно утратило внешнюю связь с образом сильного,
красивого гимназиста, истязавшего Лика некогда, но коэффициент
кошмара остался тот же.
-- Так-то, брат... Все это теперь не важно,-- сказал
Колдунов другим, менее повествовательным тоном.-- Собственно, я
готовил тебе этот рассказец еще в прошлый раз, когда думал...
Видишь ли, мне показалось сперва, что судьба -- я старый
фаталист -- вложила известный смысл в нашу встречу, что ты
явился вроде, скажем, спасителя. Но теперь выяснилось, что,
во-первых, ты -- прости меня -- скуп, как жид, а во-вторых...
Бог тебя знает, может быть, ты и действительно не в состоянии
одолжить мне... не пугайся, не пугайся... все это пройдено! Да
и речь шла только о такой сумме, которая нужна, чтобы не на
ноги встать, это роскошь! -- а хотя бы на четвереньки. Потому
что не хочу больше лежать пластом в дерьме, как лежу уже
годы,-- да, дядя, годы. Я и не буду тебя ни о чем просить... Не
мой жанр просить,-- крикливо отчеканил Колдунов, снова перебив
самого себя.-- А вот хочу только знать твое мнение. Просто --
философский вопрос. Дамы могут не слушать. Как ты думаешь, чем
это все можно объяснить? Понимаешь ли, если навернячка имеется
какое-то объяснение, то, пожалуйста, я готов с дерьмом
примириться,-- потому что, значит, тут есть что-то разумное,
оправданное,-- может быть, что-нибудь полезное мне или другим,
не знаю... Вот, объясни: я -- человек,-- притом тех же самых
кровей, что и ты,-- шутка ли сказать, я был у покойной мамаши
единственным и обожаемым, в детстве шалил, в юности воевал, а
потом -- поехало, поехало... ой-ой-ой, как поехало... В чем
дело? Нет, ты мне скажи, в чем дело? Я только хочу знать, в чем
дело, тогда я успокоюсь. Почему меня систематически травила
жизнь, почему я взят на амплуа какого-то несчастного мерзавца,
на которого все харкают, которого обманывают, застращивают,
сажают в тюрьму? Вот тебе для примера: когда в Лионе, после
одного инцидента, меня увели,-- причем я был абсолютно прав и
очень жалел, что не пристукнул совсем,-- когда меня, значит,
несмотря на мои протесты, ажан повел,-- знаешь, что он сделал?
Крючочком, вот таким, вот сюда меня зацепил за живую шею,-- что
это такое, я вас спрашиваю? -- и вот так ведет в участок, а я
плыву, как лунатик, потому что от всякого лишнего движения
чернеет в глазах. Ну, объясни, почему этого с другими не
делают, а со мной вдруг взяли и сделали? Почему моя первая жена
сбежала с черкесом?
сволочь,-- и, если нужно, мажу по шее. Вот как-то раз...
И основательно, подробно, с кропотливыми повторениями,
Колдунов стал рассказывать нудную, жалкую историю, и
чувствовалось, что из таких историй давно состоит его жизнь,
что давно его профессией стали унижения и неудачи, тяжелые
циклы подлого безделья и подлого труда, замыкающиеся неизбежным
скандалом. Между тем Лик опьянел от первого же стакана, а
все-таки продолжал попивать скрыто-брезгливыми глотками,
испытывая щекочущую муть во всех членах, но перестать не смея.
точно за отказ от вина последовала бы постыдная кара. Колдунов,
облокотившись, а другой рукой поглаживая край стола, изредка
прихлопывая особенно черное слово, говорил безостановочно. Его
глинисто-желтая голова -- он был почти совершенно лыс -- мешки
под глазами, загадочно-злобное выражение подвижных ноздрей,--
все это окончательно утратило внешнюю связь с образом сильного,
красивого гимназиста, истязавшего Лика некогда, но коэффициент
кошмара остался тот же.
-- Так-то, брат... Все это теперь не важно,-- сказал
Колдунов другим, менее повествовательным тоном.-- Собственно, я
готовил тебе этот рассказец еще в прошлый раз, когда думал...
Видишь ли, мне показалось сперва, что судьба -- я старый
фаталист -- вложила известный смысл в нашу встречу, что ты
явился вроде, скажем, спасителя. Но теперь выяснилось, что,
во-первых, ты -- прости меня -- скуп, как жид, а во-вторых...
Бог тебя знает, может быть, ты и действительно не в состоянии
одолжить мне... не пугайся, не пугайся... все это пройдено! Да
и речь шла только о такой сумме, которая нужна, чтобы не на
ноги встать, это роскошь! -- а хотя бы на четвереньки. Потому
что не хочу больше лежать пластом в дерьме, как лежу уже
годы,-- да, дядя, годы. Я и не буду тебя ни о чем просить... Не
мой жанр просить,-- крикливо отчеканил Колдунов, снова перебив
самого себя.-- А вот хочу только знать твое мнение. Просто --
философский вопрос. Дамы могут не слушать. Как ты думаешь, чем
это все можно объяснить? Понимаешь ли, если навернячка имеется
какое-то объяснение, то, пожалуйста, я готов с дерьмом
примириться,-- потому что, значит, тут есть что-то разумное,
оправданное,-- может быть, что-нибудь полезное мне или другим,
не знаю... Вот, объясни: я -- человек,-- притом тех же самых
кровей, что и ты,-- шутка ли сказать, я был у покойной мамаши
единственным и обожаемым, в детстве шалил, в юности воевал, а
потом -- поехало, поехало... ой-ой-ой, как поехало... В чем
дело? Нет, ты мне скажи, в чем дело? Я только хочу знать, в чем
дело, тогда я успокоюсь. Почему меня систематически травила
жизнь, почему я взят на амплуа какого-то несчастного мерзавца,
на которого все харкают, которого обманывают, застращивают,
сажают в тюрьму? Вот тебе для примера: когда в Лионе, после
одного инцидента, меня увели,-- причем я был абсолютно прав и
очень жалел, что не пристукнул совсем,-- когда меня, значит,
несмотря на мои протесты, ажан повел,-- знаешь, что он сделал?
Крючочком, вот таким, вот сюда меня зацепил за живую шею,-- что
это такое, я вас спрашиваю? -- и вот так ведет в участок, а я
плыву, как лунатик, потому что от всякого лишнего движения
чернеет в глазах. Ну, объясни, почему этого с другими не
делают, а со мной вдруг взяли и сделали? Почему моя первая жена
сбежала с черкесом?