н, как бы сходясь верхушками, иногда даже срастались
совсем, и получалась арка. У порогов возились отвратительные
младенцы; всюду текла черная, вонючая водица. Вдруг, переменив
направление, Колдунов втолкнул его в лавку и подобно многим
русским беднякам, щеголяя самыми дешевыми французскими
словечками, купил на деньги Лика две бутылки вина. При этом
было очевидно, что он тут давно задолжал, и теперь во всей его
повадке, в грозно приветственных восклицаниях, на которые ни
лавочник, ни теща лавочника никак не откликнулись, было
отчаянное злорадство, и от этого Лику стало еще неприятнее. Они
пошли дальше, свернули в переулок, и, хотя казалось, что
мерзкая улица, по которой они только что поднимались, была
последним пределом мрачности, грязи, тесноты, проход этот с
вялым бельем, висевшим поперек верхнего просвета, изловчился
выразить еще худшую печаль. Там-то, на углу кривобокой
площадки. Колдунов сказал, что пойдет вперед, и, покинув Лика,
направился к черной дыре раскрытой двери. Одновременно из нее
выскочил белокурый мальчик лет десяти, но, увидя наступающего
Колдунова, побежал обратно, задев по пути грубо звякнувшее
ведро. "Стой, Васюк",-- крикнул Колдунов и ввалился в черное
свое жилище. Как только он вошел, оттуда послышался
остервенелый женский голос, что-то кричавший с мучительным и,
должно быть, привычным надсадом, но вдруг пресекся, и через
минуту Колдунов выглянул, мрачно маня -Лика.
Лик попал прямо с порога в комнату, низкую и темную, с
каким-то мало понятным расположением голых стен, точно они
расползлись от страшного давления сверху. Она была полна
бутафорской рухлядью бедности. На вогнутой постели сидел
давешний мальчик; громадная белобрысая женщина с толстыми
босыми ногами вышла из темного угла и без улыбки на некрасивом
расплывчато-бледном лице (все черты, даже глаза, были как бы
смазаны-- усталостью, унынием, Бог знает чем), безмолвно
поздоровалась с Ликом.
-- Знакомьтесь, знакомьтесь,-- с издевательской
поощрительностью сказал Колдунов в сторону и немедленно
принялся откупоривать вино. Жена поставила на стол хлеб и
тарелку с помидорами. Она была столь безмолвна, что Лик уже
сомневался, эта ли женщина так кричала только что,-- пока муж,
должно быть, не объяснил хлестким шепотом, что привел гостя.
Она опустилась на скамейку в глубине комнаты, возясь с
чем-то, что-то чистя... Ножом... на газете, что ли... Лик
боялся слишком точно рассматривать,-- а мальчик, блестя
глазами, отошел к стене и, осторожно маневрируя, выскользнул на
улицу. В комнате было множество мух, с маниакальным упорством
игравших на столе и садившихся Лику на лоб.
-- Ну вот, выпьем,-- сказал Колдунов. -- Я не могу, мне
запрещено,-- хотел было возразить Лик, но вместо этого,
повинуясь тяжелому, по кошмарам знакомому влиянию, отпил из
стакана и сразу закашлялся.
-- Этак лучше,-- произнес Колдунов со вздохом, кистью руки
вытирая дрожащие губы.-- Видишь ли,-- продолжал он, наливая
Лику и себе,-- вот, значит, как обстоит дело. Деловой разговор!
Позволь мне тебе рассказать вкратце. В начале лета, так с
месяц, я тут проработал в русской артели, шут бы ее взял,
мусорщиком. Но, как тебе известно, я человек прямой и люблю
правду, а когда подвертывается сволочь, то я
совсем, и получалась арка. У порогов возились отвратительные
младенцы; всюду текла черная, вонючая водица. Вдруг, переменив
направление, Колдунов втолкнул его в лавку и подобно многим
русским беднякам, щеголяя самыми дешевыми французскими
словечками, купил на деньги Лика две бутылки вина. При этом
было очевидно, что он тут давно задолжал, и теперь во всей его
повадке, в грозно приветственных восклицаниях, на которые ни
лавочник, ни теща лавочника никак не откликнулись, было
отчаянное злорадство, и от этого Лику стало еще неприятнее. Они
пошли дальше, свернули в переулок, и, хотя казалось, что
мерзкая улица, по которой они только что поднимались, была
последним пределом мрачности, грязи, тесноты, проход этот с
вялым бельем, висевшим поперек верхнего просвета, изловчился
выразить еще худшую печаль. Там-то, на углу кривобокой
площадки. Колдунов сказал, что пойдет вперед, и, покинув Лика,
направился к черной дыре раскрытой двери. Одновременно из нее
выскочил белокурый мальчик лет десяти, но, увидя наступающего
Колдунова, побежал обратно, задев по пути грубо звякнувшее
ведро. "Стой, Васюк",-- крикнул Колдунов и ввалился в черное
свое жилище. Как только он вошел, оттуда послышался
остервенелый женский голос, что-то кричавший с мучительным и,
должно быть, привычным надсадом, но вдруг пресекся, и через
минуту Колдунов выглянул, мрачно маня -Лика.
Лик попал прямо с порога в комнату, низкую и темную, с
каким-то мало понятным расположением голых стен, точно они
расползлись от страшного давления сверху. Она была полна
бутафорской рухлядью бедности. На вогнутой постели сидел
давешний мальчик; громадная белобрысая женщина с толстыми
босыми ногами вышла из темного угла и без улыбки на некрасивом
расплывчато-бледном лице (все черты, даже глаза, были как бы
смазаны-- усталостью, унынием, Бог знает чем), безмолвно
поздоровалась с Ликом.
-- Знакомьтесь, знакомьтесь,-- с издевательской
поощрительностью сказал Колдунов в сторону и немедленно
принялся откупоривать вино. Жена поставила на стол хлеб и
тарелку с помидорами. Она была столь безмолвна, что Лик уже
сомневался, эта ли женщина так кричала только что,-- пока муж,
должно быть, не объяснил хлестким шепотом, что привел гостя.
Она опустилась на скамейку в глубине комнаты, возясь с
чем-то, что-то чистя... Ножом... на газете, что ли... Лик
боялся слишком точно рассматривать,-- а мальчик, блестя
глазами, отошел к стене и, осторожно маневрируя, выскользнул на
улицу. В комнате было множество мух, с маниакальным упорством
игравших на столе и садившихся Лику на лоб.
-- Ну вот, выпьем,-- сказал Колдунов. -- Я не могу, мне
запрещено,-- хотел было возразить Лик, но вместо этого,
повинуясь тяжелому, по кошмарам знакомому влиянию, отпил из
стакана и сразу закашлялся.
-- Этак лучше,-- произнес Колдунов со вздохом, кистью руки
вытирая дрожащие губы.-- Видишь ли,-- продолжал он, наливая
Лику и себе,-- вот, значит, как обстоит дело. Деловой разговор!
Позволь мне тебе рассказать вкратце. В начале лета, так с
месяц, я тут проработал в русской артели, шут бы ее взял,
мусорщиком. Но, как тебе известно, я человек прямой и люблю
правду, а когда подвертывается сволочь, то я