Почему меня в тридцать втором году в
Антверпене семь человек били смертным боем в небольшой комнате?
-- и, посмотри, почему вот это все -- вот эта рвань, вот эти
стены, вот эта Катя... Интересуюсь, давно интересуюсь историей
своей жизни! Это тебе не Джек Лондон и не Достоевский! Хорошо--
пускай живу в продажной стране,-- хорошо, согласен примириться,
но надо же, господа, найти объяснение! Мне как-то говорил один
фрукт-- отчего, спрашивает, не вернешься в Россию? В самом
деле, почему бы и нет? Очень небольшая разница! Там меня будут
так же преследовать, бить по кумполу, сажать в холодную,-- а
потом, пожалуйте в расход,-- и это, по крайней мере, честно.
Понимаешь, я готов их даже уважать -- честные убийцы,
ей-Богу,-- а здесь тебе жулики выдумывают такие пытки, что
прямо затоскуешь по русской пуле. Да что ж ты не смотришь на
меня,-- какой, какой, какой... или не понимаешь, что я говорю?
-- Нет, я это все понимаю,-- сказал Лик,-- только извини,
мне нехорошо, я должен идти, скоро нужно в театр.
-- А нет, постой. Я тоже многое понимаю. Странный ты
мужчина... Ну, предложи мне что-нибудь... Попробуй! Может быть,
все-таки меня озолотишь, а? Слушай, знаешь что,-- я тебе продам
револьвер, тебе очень пригодится для театра, трах -- и падает
герой. Он и ста франков не стоит, но мне ста мало, я тебе его
за тысячу отдам,-- хочешь?
-- Нет, не хочу,-- вяло проговорил Лик,-- И, право же, у
меня денег нет... Я тоже -- все такое -- и голодал и все...
Нет, довольно, мне плохо.
-- А ты пей, сукин кот, вот и не будет плохо. Ладно, черт
с тобой, я это так, на всякий случай, все равно, не пошел бы на
выкуп. Но только, пожалуйста, ответь мне на мой вопрос. Кто же
это решил, что я должен страдать, да еще обрек ребенка на мою
же русскую паршивую гибель? Позвольте,-- а если мне тоже
хотится сидеть в халате и слушать радио? В чем дело, а? Вот ты,
например, чем ты лучше меня? А ходишь гоголем, в отелях живешь,
актрис, должно быть, взасос... Как это так случилось? Объясни,
объясни.
-- У меня,-- сказал Лик,-- у меня случайно оказался... ну,
я не знаю,-- небольшой сценический талант, что ли...
-- Талант? -- закричал Колдунов.-- Я тебе покажу талант! Я
тебе такие таланты покажу, что ты в штанах компот варить
станешь! Сволочь ты, брат. Вот твой талант. Нет, это мне даже
нравится (Колдунов затрясся, будто хохоча, с очень примитивной
мимикой). Значит, я, по-твоему, последняя хамская тварь,
которая и должна погибнуть? Ну, прекрасно, прекрасно. Все,
значит, и объяснилось, эврика, эврика, карта бита, гвоздь вбит,
хребет перебит...
-- Олег Петрович расстроен, вы, может быть, теперь
пойдете,-- вдруг из угла сказала жена Колдунова с сильным
эстонским произношением. В голосе ее не было ни малейшего
оттенка чувства, и оттого ее замечание прозвучало как-то
деревянно-бессмысленно. Колдунов медленно повернулся на стуле,
не меняя положения руки, лежащей как мертвая на столе, и
уставился на жену восхищенным взглядом.
-- Я никого не задерживаю,-- проговорит он тихо и
весело.-- Но и меня попрошу не задерживать. И не учить. Прощай,
барин,-- добавил он, не глядя на Лика, который почему-то счел
нужным сказать: -- Из Парижа напишу, непременно...
-- Пускай пишет, а?-- вкрадчиво произнес Колдунов,
продолжая, по-видимому, обращаться к жене. Лик,
Антверпене семь человек били смертным боем в небольшой комнате?
-- и, посмотри, почему вот это все -- вот эта рвань, вот эти
стены, вот эта Катя... Интересуюсь, давно интересуюсь историей
своей жизни! Это тебе не Джек Лондон и не Достоевский! Хорошо--
пускай живу в продажной стране,-- хорошо, согласен примириться,
но надо же, господа, найти объяснение! Мне как-то говорил один
фрукт-- отчего, спрашивает, не вернешься в Россию? В самом
деле, почему бы и нет? Очень небольшая разница! Там меня будут
так же преследовать, бить по кумполу, сажать в холодную,-- а
потом, пожалуйте в расход,-- и это, по крайней мере, честно.
Понимаешь, я готов их даже уважать -- честные убийцы,
ей-Богу,-- а здесь тебе жулики выдумывают такие пытки, что
прямо затоскуешь по русской пуле. Да что ж ты не смотришь на
меня,-- какой, какой, какой... или не понимаешь, что я говорю?
-- Нет, я это все понимаю,-- сказал Лик,-- только извини,
мне нехорошо, я должен идти, скоро нужно в театр.
-- А нет, постой. Я тоже многое понимаю. Странный ты
мужчина... Ну, предложи мне что-нибудь... Попробуй! Может быть,
все-таки меня озолотишь, а? Слушай, знаешь что,-- я тебе продам
револьвер, тебе очень пригодится для театра, трах -- и падает
герой. Он и ста франков не стоит, но мне ста мало, я тебе его
за тысячу отдам,-- хочешь?
-- Нет, не хочу,-- вяло проговорил Лик,-- И, право же, у
меня денег нет... Я тоже -- все такое -- и голодал и все...
Нет, довольно, мне плохо.
-- А ты пей, сукин кот, вот и не будет плохо. Ладно, черт
с тобой, я это так, на всякий случай, все равно, не пошел бы на
выкуп. Но только, пожалуйста, ответь мне на мой вопрос. Кто же
это решил, что я должен страдать, да еще обрек ребенка на мою
же русскую паршивую гибель? Позвольте,-- а если мне тоже
хотится сидеть в халате и слушать радио? В чем дело, а? Вот ты,
например, чем ты лучше меня? А ходишь гоголем, в отелях живешь,
актрис, должно быть, взасос... Как это так случилось? Объясни,
объясни.
-- У меня,-- сказал Лик,-- у меня случайно оказался... ну,
я не знаю,-- небольшой сценический талант, что ли...
-- Талант? -- закричал Колдунов.-- Я тебе покажу талант! Я
тебе такие таланты покажу, что ты в штанах компот варить
станешь! Сволочь ты, брат. Вот твой талант. Нет, это мне даже
нравится (Колдунов затрясся, будто хохоча, с очень примитивной
мимикой). Значит, я, по-твоему, последняя хамская тварь,
которая и должна погибнуть? Ну, прекрасно, прекрасно. Все,
значит, и объяснилось, эврика, эврика, карта бита, гвоздь вбит,
хребет перебит...
-- Олег Петрович расстроен, вы, может быть, теперь
пойдете,-- вдруг из угла сказала жена Колдунова с сильным
эстонским произношением. В голосе ее не было ни малейшего
оттенка чувства, и оттого ее замечание прозвучало как-то
деревянно-бессмысленно. Колдунов медленно повернулся на стуле,
не меняя положения руки, лежащей как мертвая на столе, и
уставился на жену восхищенным взглядом.
-- Я никого не задерживаю,-- проговорит он тихо и
весело.-- Но и меня попрошу не задерживать. И не учить. Прощай,
барин,-- добавил он, не глядя на Лика, который почему-то счел
нужным сказать: -- Из Парижа напишу, непременно...
-- Пускай пишет, а?-- вкрадчиво произнес Колдунов,
продолжая, по-видимому, обращаться к жене. Лик,