ы обежал кругом исполинского колена, покамест не увидел опять
мосье Годара, который искал меня за белой пятой соседней великанши. Тут
какой-то человек в котелке, видно на нее взобравшийся, вдруг с большой
вышины упал на каменный пол. Его стал поднимать товарищ, но оба были навеселе,
и, махнув на них рукой, мосье Годар полетел в следующую комнату, где сияли
восточные ткани, гончие мчались по лазурным коврам, и на тигровой шкуре
лежал лук с колчаном.
Но странное дело: от простора и пестроты было
только тяжело, мутно, -- и потому ли, что все новые посетители проносились
мимо, или потому, что мне хотелось поскорее выбраться из ненужно удлинившегося
музея, чтобы в свободной тишине докончить с мосье Годаром деловой разговор,
но меня охватила какая-то тревога. Между тем мы перенеслись еще в одну
залу, которая уж совсем была громадная, судя по тому, что в ней помещался
целый скелет кита, подобный остову фрегата, а далее открывались еще и еще
залы, косо лоснились полотна широких картин, полные грозовых облаков, среди
которых плавали в синих и розовых ризах нежные идолы религиозной живописи,
и все это разрешалось внезапным волнением туманных завес, и зажигались
люстры, и в освещенных аквариумах рыбы виляли прозрачными шлейфами, а когда
мы взбежали по лестнице, то сверху, из галереи, увидели внизу толпу седых
людей и зонтиков, осматривающих громадную модель мироздания.
Наконец, в каком-то пасмурном, но великолепном
помещении, отведенном истории паровых машин, мне удалось остановить на
мгновение моего беспечного вожака.
-- Довольно, --крикнул я, -- я ухожу. Мы поговорим
завтра...
Его уже не было. Я повернулся, увидел в вершке
от себя высокие колеса вспотевшего локомотива и долго пытался найти между
макетами вокзалов обратный путь... Как странно горели лиловые сигнальные
огни во мраке за веером мокрых рельсов, как сжималось мое бедное сердце...
Вдруг опять все переменилось: передо мной тянулся бесконечно длинный проход,
где было множество конторских шкапов и неуловимо спешивших людей, а кинувшись
в сторону, я очутился среди тысячи музыкальных инструментов, -- в зеркальной
стене отражалась анфилада роялей, а посредине был бассейн с бронзовым Орфеем
на зеленой глыбе. Тема воды на этом не кончилась, ибо, метнувшись назад
я угодил в отдел фонтанов, ручьев, прудков, и трудно было идти по извилистому
и склизкому их краю.
Изредка, то с одной стороны, то с другой,
каменные лестницы с лужами на ступенях, странно пугавшие меня,
уходили в туманные пропасти, где раздавались свистки, звон
посуды, стук пишущих машинок, удары молотков и много других
звуков, словно там были какие-то выставочные помещения, уже
закрывающиеся или еще недостроенные. Потом я попал в темноту,
где натыкался на неведомую мебель, покамест, увидя красныый
огонек, я не вышел на платформу, лязгнувшую подо мной... а за
ней вдруг открылась светлая, со вкусом убранная гостиная в
стиле ампир, но ни души, ни души... Мне уже было непередаваемо
страшно, но всякий раз как я поворачивался и старался вернуться
по уже пройденным переходам, я оказывался в еще не виданном
месте, -- в зимнем саду с гортензиям и разбитыми стеклами, за
которыми чернела искусственная ночь, или в пустой лаборатории,
с пыльными алембиками на столах. Наконец я вбежал в какое-то
помещение, где стояли вешалки, чудовищно нагруженные черными
пальто и каракулевыми шубами; там, в глубине за дверью, вдруг
грянули апл
мосье Годара, который искал меня за белой пятой соседней великанши. Тут
какой-то человек в котелке, видно на нее взобравшийся, вдруг с большой
вышины упал на каменный пол. Его стал поднимать товарищ, но оба были навеселе,
и, махнув на них рукой, мосье Годар полетел в следующую комнату, где сияли
восточные ткани, гончие мчались по лазурным коврам, и на тигровой шкуре
лежал лук с колчаном.
Но странное дело: от простора и пестроты было
только тяжело, мутно, -- и потому ли, что все новые посетители проносились
мимо, или потому, что мне хотелось поскорее выбраться из ненужно удлинившегося
музея, чтобы в свободной тишине докончить с мосье Годаром деловой разговор,
но меня охватила какая-то тревога. Между тем мы перенеслись еще в одну
залу, которая уж совсем была громадная, судя по тому, что в ней помещался
целый скелет кита, подобный остову фрегата, а далее открывались еще и еще
залы, косо лоснились полотна широких картин, полные грозовых облаков, среди
которых плавали в синих и розовых ризах нежные идолы религиозной живописи,
и все это разрешалось внезапным волнением туманных завес, и зажигались
люстры, и в освещенных аквариумах рыбы виляли прозрачными шлейфами, а когда
мы взбежали по лестнице, то сверху, из галереи, увидели внизу толпу седых
людей и зонтиков, осматривающих громадную модель мироздания.
Наконец, в каком-то пасмурном, но великолепном
помещении, отведенном истории паровых машин, мне удалось остановить на
мгновение моего беспечного вожака.
-- Довольно, --крикнул я, -- я ухожу. Мы поговорим
завтра...
Его уже не было. Я повернулся, увидел в вершке
от себя высокие колеса вспотевшего локомотива и долго пытался найти между
макетами вокзалов обратный путь... Как странно горели лиловые сигнальные
огни во мраке за веером мокрых рельсов, как сжималось мое бедное сердце...
Вдруг опять все переменилось: передо мной тянулся бесконечно длинный проход,
где было множество конторских шкапов и неуловимо спешивших людей, а кинувшись
в сторону, я очутился среди тысячи музыкальных инструментов, -- в зеркальной
стене отражалась анфилада роялей, а посредине был бассейн с бронзовым Орфеем
на зеленой глыбе. Тема воды на этом не кончилась, ибо, метнувшись назад
я угодил в отдел фонтанов, ручьев, прудков, и трудно было идти по извилистому
и склизкому их краю.
Изредка, то с одной стороны, то с другой,
каменные лестницы с лужами на ступенях, странно пугавшие меня,
уходили в туманные пропасти, где раздавались свистки, звон
посуды, стук пишущих машинок, удары молотков и много других
звуков, словно там были какие-то выставочные помещения, уже
закрывающиеся или еще недостроенные. Потом я попал в темноту,
где натыкался на неведомую мебель, покамест, увидя красныый
огонек, я не вышел на платформу, лязгнувшую подо мной... а за
ней вдруг открылась светлая, со вкусом убранная гостиная в
стиле ампир, но ни души, ни души... Мне уже было непередаваемо
страшно, но всякий раз как я поворачивался и старался вернуться
по уже пройденным переходам, я оказывался в еще не виданном
месте, -- в зимнем саду с гортензиям и разбитыми стеклами, за
которыми чернела искусственная ночь, или в пустой лаборатории,
с пыльными алембиками на столах. Наконец я вбежал в какое-то
помещение, где стояли вешалки, чудовищно нагруженные черными
пальто и каракулевыми шубами; там, в глубине за дверью, вдруг
грянули апл