- банальный инвалид с пустым рукавом.
Заплатив франк и стараясь не смотреть на какие-то статуи в
сенях (столь же условные и незначительные, как первый номер
цирковой программы), я вошел.
Все было как полагается: серый цвет, сон вещества,
обеспредметившаяся предметность; шкап со стертыми монетами,
лежащими на бархатных скатиках, а наверху шкапа -- две совы, --
одну звали в буквальном переводе "Великий князь", другую "Князь
средний"; покоились заслуженные минералы в открытых гробах из
пыльного картона; фотография удивленного господина с
эспаньолкой высилась над собранием странных черных шариков
различной величины, занимавших почетное место под наклонной
витриной: они чрезвычайно напоминали подмороженный навоз, и я
над ними невольно задумался, ибо никак не мог разгадать их
природу, состав и назначение. Сторож, байковыми шажками
следовавший за мной, но все остававшийся на скромном от меня
расстоянии, теперь подошел, одну руку держа за спиной, а
призрак другой в кармане, и переглатывая, судя по кадыку. "Что
это?" -- спросил я про шарики. -- "Наука еще не знает, --
отвечал он, несомненно зазубрив фразу. -- Они были найдены, --
продолжал он тем же фальшивым тоном, -- в тысяча восемьсот
девяносто пятом году муниципальным советником Лун Прадье,
кааалером почетного ордена", -- и дрожащим перстом он указал на
снимок. "Хорошо, -- сказал я, -- но кто и почему решил, что они
достойны места в музее?" "А теперь обратите внимание на этот
череп!" -- бодро крикнул старик, явно меняя тему беседы.
"Интересно все-таки знать, из чего они сделаны", -- перебил я
его. "Наука..." -- начал он сызнова, но осекся и недовольно
взглянул на свои пальцы, к которым пристала пыль со стекла.
Я еще осмотрел китайскую вазу, привезенную
вероятно морским офицером; компанию пористых окаменелостей;
бледного червяка в мутном спирту; красно-зеленый план Монтизера
в XVII веке; и тройку ржавых инструментов, связанных траурной
лентой, -- лопата, цапка, кирка. "...Копать прошлое", --
рассеянно подумал я, но уж не обратился за разъяснением к
сторожу, который, лавируя между витрин, бесшумно и робко за
мной следовал. За первой залой была другая, как будто
последняя, и там, посредине, стоял, как грязная ванна, большой
саркофаг, а по стенам были развешаны картины.
Сразу заприметив мужской портрет между
двумя гнусными пейзажами (с коровами и настроением),
я подошел ближе и был несколько потрясем, найдя то самое,age]
существование чего дотоле казалось мне попутной выдумкой
блуждающего рассудка. Весьма дурно написанный маслом мужчина в
сюртуке, с бакенбардами, в крупном пенсне на шнурке, смахивал
на Оффенбаха, но, несмотря на подлую условность работы, можно
было, пожалуй, разглядеть в его чертах как бы горизонт сходства
с моим приятелем. В уголке по черному фону была кармином
выведена подпись "Леруа", -- такая же бездарная, как само
произведение.
Я почувствовал у плеча уксусное дыхание и,
обернувшись, увидел добрые глаза сторожа.
- Скажите, -- спросил я, -- если б, положим, кто-нибудь
захотел купить эту или другую картину, -- к кому следовало бы обратиться?
-- Сокровища музея, -- честь города, -- отвечал
старик, -- а честь не продается.
Я поспешил согласиться,
боясь его красноречия, но все-таки попросил адрес опекуна музея. Он поп
Заплатив франк и стараясь не смотреть на какие-то статуи в
сенях (столь же условные и незначительные, как первый номер
цирковой программы), я вошел.
Все было как полагается: серый цвет, сон вещества,
обеспредметившаяся предметность; шкап со стертыми монетами,
лежащими на бархатных скатиках, а наверху шкапа -- две совы, --
одну звали в буквальном переводе "Великий князь", другую "Князь
средний"; покоились заслуженные минералы в открытых гробах из
пыльного картона; фотография удивленного господина с
эспаньолкой высилась над собранием странных черных шариков
различной величины, занимавших почетное место под наклонной
витриной: они чрезвычайно напоминали подмороженный навоз, и я
над ними невольно задумался, ибо никак не мог разгадать их
природу, состав и назначение. Сторож, байковыми шажками
следовавший за мной, но все остававшийся на скромном от меня
расстоянии, теперь подошел, одну руку держа за спиной, а
призрак другой в кармане, и переглатывая, судя по кадыку. "Что
это?" -- спросил я про шарики. -- "Наука еще не знает, --
отвечал он, несомненно зазубрив фразу. -- Они были найдены, --
продолжал он тем же фальшивым тоном, -- в тысяча восемьсот
девяносто пятом году муниципальным советником Лун Прадье,
кааалером почетного ордена", -- и дрожащим перстом он указал на
снимок. "Хорошо, -- сказал я, -- но кто и почему решил, что они
достойны места в музее?" "А теперь обратите внимание на этот
череп!" -- бодро крикнул старик, явно меняя тему беседы.
"Интересно все-таки знать, из чего они сделаны", -- перебил я
его. "Наука..." -- начал он сызнова, но осекся и недовольно
взглянул на свои пальцы, к которым пристала пыль со стекла.
Я еще осмотрел китайскую вазу, привезенную
вероятно морским офицером; компанию пористых окаменелостей;
бледного червяка в мутном спирту; красно-зеленый план Монтизера
в XVII веке; и тройку ржавых инструментов, связанных траурной
лентой, -- лопата, цапка, кирка. "...Копать прошлое", --
рассеянно подумал я, но уж не обратился за разъяснением к
сторожу, который, лавируя между витрин, бесшумно и робко за
мной следовал. За первой залой была другая, как будто
последняя, и там, посредине, стоял, как грязная ванна, большой
саркофаг, а по стенам были развешаны картины.
Сразу заприметив мужской портрет между
двумя гнусными пейзажами (с коровами и настроением),
я подошел ближе и был несколько потрясем, найдя то самое,age]
существование чего дотоле казалось мне попутной выдумкой
блуждающего рассудка. Весьма дурно написанный маслом мужчина в
сюртуке, с бакенбардами, в крупном пенсне на шнурке, смахивал
на Оффенбаха, но, несмотря на подлую условность работы, можно
было, пожалуй, разглядеть в его чертах как бы горизонт сходства
с моим приятелем. В уголке по черному фону была кармином
выведена подпись "Леруа", -- такая же бездарная, как само
произведение.
Я почувствовал у плеча уксусное дыхание и,
обернувшись, увидел добрые глаза сторожа.
- Скажите, -- спросил я, -- если б, положим, кто-нибудь
захотел купить эту или другую картину, -- к кому следовало бы обратиться?
-- Сокровища музея, -- честь города, -- отвечал
старик, -- а честь не продается.
Я поспешил согласиться,
боясь его красноречия, но все-таки попросил адрес опекуна музея. Он поп