робовал
отвлечь мое внимание повестью о саркофаге, -- однако я настаивал на своем.
Наконец старик назвал некоего мосье Годара и объяснил, где его отыскать.
Мне, прямо скажу, понравилось,
что портрет есть. Весело присутствовать при воплощении мечты, хотя бы и
не своей. Я решил немедленно закончить дело, а когда я вхожу во вкус, то
остановить меня невозможно. Скорым и звонким шагом выйдя из музея, я увидел,
что дождь перестал, по небу распространилась синева, женщина в забрызганных
чулках катила на серебряном велосипеде, и только на окрестных горах еще
дымились тучи. Собор снова заиграл со мною в прятки, но я перехитрил его.
Едва не попав под бешенные шины красного автокара, набитого поющими молодыми
людьми, я пересек асфальтовый большак и через минуту звонил у калитки мосье
Годара. Он оказался худеньким пожилым человеком в высоком воротничке, в
пластроне, с жемчужиной в узле галстука, лицом очень похожим на белую борзую,
-- мало того, он совсем по-собачьи облизнулся, наклеивая марку на * конверт,
когда я вошел в его небольшую, но богато обставленную комнату, с малахитовой
чернильницей на письменном столе и странно знакомой китайской вазой на
камине. Две фехтовальные шпаги были скрещены над зеркалом, в котором отражался
его узкий, седой затылок, и несколько фотографий военного корабля приятно
прерывали голубую флору обоев.
--Чем могу вам служить? --
спросил он, бросив запечатанное им письмо в мусорную корзину этот жест
показался мне необычным, но я не счел нужным вмешаться. В кратких словах
я изложил причину моего прихода и даже назвал крупную сумму, с которой
мой друг был готов расстаться, хотя, правда, он просил меня ее не называть,
а дождаться условий музея.
-- Все это очень мило, -- сказал мосье Годар,-- да
только вы ошибаетесь: такой картины нет в нашем музее.
--Как нет? -- воскликнул я, -- да я ее только что
видел! Гюстав Леруа, портрет русского дворянина.
-- Одно полотно Леруа у нас действительно имеется,
-- сказал мосье Годар, перелистав клеенчатую тетрадь и длинным черным ногтем
остановившись на найденной строке. -- Но это не портрет, а деревенский
мотив: *Возвращение стада".
--Я повторил, что картину видел своими глазами пять
минут тому назад, и что никакая сила не заставит меня в этом усомниться.
-- Согласен, -- сказал мосье Годар, -- но и я тоже
не сумасшедший. Я состою хранителем нашего музея вот уже скоро двадцать
лет и знаю этот каталог как молитву Господню. Тут сказано "Возвращение
стада", значит стадо возвращается, и ежели только дед вашего друга не изображен
в виде пастуха, я не могу допустить, что его портрет у нас существует.
-- Он в сюртуке, -- крикнул я, -- клянусь вам, что
он в сюртуке!
-- А как вообще, -- спросил мосье Годар подозрительно,
-- вам понравился наш музей? Вы саркофаг оценили?
-- Послушайте, -- и была уже, кажется, вибрация в
моем голосе,--сделайте мне одолжение, пойдемте туда сию минуту, и условимся
так: если портрет висит там, то вы мне его продадите.
-- А если его нет? -- полюбопытствовал мосье Годар.
-- Тогда я вам заплачу ту же сумму.
-- Ладно, -- сказал он. -- Вот возьмите карандаш
и красным, красным концом запишите мне это.
Я сгоряча исполнил его требование. Прочтя
мою подпись, он пожаловался на трудность произношения русских фамилий,
расписался под ней сам и, быстро сложив листок, сунул его в карманчик жилета.
-- Пойдемте, -- сказал он, высвобождая манжету. По
дороге
отвлечь мое внимание повестью о саркофаге, -- однако я настаивал на своем.
Наконец старик назвал некоего мосье Годара и объяснил, где его отыскать.
Мне, прямо скажу, понравилось,
что портрет есть. Весело присутствовать при воплощении мечты, хотя бы и
не своей. Я решил немедленно закончить дело, а когда я вхожу во вкус, то
остановить меня невозможно. Скорым и звонким шагом выйдя из музея, я увидел,
что дождь перестал, по небу распространилась синева, женщина в забрызганных
чулках катила на серебряном велосипеде, и только на окрестных горах еще
дымились тучи. Собор снова заиграл со мною в прятки, но я перехитрил его.
Едва не попав под бешенные шины красного автокара, набитого поющими молодыми
людьми, я пересек асфальтовый большак и через минуту звонил у калитки мосье
Годара. Он оказался худеньким пожилым человеком в высоком воротничке, в
пластроне, с жемчужиной в узле галстука, лицом очень похожим на белую борзую,
-- мало того, он совсем по-собачьи облизнулся, наклеивая марку на * конверт,
когда я вошел в его небольшую, но богато обставленную комнату, с малахитовой
чернильницей на письменном столе и странно знакомой китайской вазой на
камине. Две фехтовальные шпаги были скрещены над зеркалом, в котором отражался
его узкий, седой затылок, и несколько фотографий военного корабля приятно
прерывали голубую флору обоев.
--Чем могу вам служить? --
спросил он, бросив запечатанное им письмо в мусорную корзину этот жест
показался мне необычным, но я не счел нужным вмешаться. В кратких словах
я изложил причину моего прихода и даже назвал крупную сумму, с которой
мой друг был готов расстаться, хотя, правда, он просил меня ее не называть,
а дождаться условий музея.
-- Все это очень мило, -- сказал мосье Годар,-- да
только вы ошибаетесь: такой картины нет в нашем музее.
--Как нет? -- воскликнул я, -- да я ее только что
видел! Гюстав Леруа, портрет русского дворянина.
-- Одно полотно Леруа у нас действительно имеется,
-- сказал мосье Годар, перелистав клеенчатую тетрадь и длинным черным ногтем
остановившись на найденной строке. -- Но это не портрет, а деревенский
мотив: *Возвращение стада".
--Я повторил, что картину видел своими глазами пять
минут тому назад, и что никакая сила не заставит меня в этом усомниться.
-- Согласен, -- сказал мосье Годар, -- но и я тоже
не сумасшедший. Я состою хранителем нашего музея вот уже скоро двадцать
лет и знаю этот каталог как молитву Господню. Тут сказано "Возвращение
стада", значит стадо возвращается, и ежели только дед вашего друга не изображен
в виде пастуха, я не могу допустить, что его портрет у нас существует.
-- Он в сюртуке, -- крикнул я, -- клянусь вам, что
он в сюртуке!
-- А как вообще, -- спросил мосье Годар подозрительно,
-- вам понравился наш музей? Вы саркофаг оценили?
-- Послушайте, -- и была уже, кажется, вибрация в
моем голосе,--сделайте мне одолжение, пойдемте туда сию минуту, и условимся
так: если портрет висит там, то вы мне его продадите.
-- А если его нет? -- полюбопытствовал мосье Годар.
-- Тогда я вам заплачу ту же сумму.
-- Ладно, -- сказал он. -- Вот возьмите карандаш
и красным, красным концом запишите мне это.
Я сгоряча исполнил его требование. Прочтя
мою подпись, он пожаловался на трудность произношения русских фамилий,
расписался под ней сам и, быстро сложив листок, сунул его в карманчик жилета.
-- Пойдемте, -- сказал он, высвобождая манжету. По
дороге