Это --
непременно. Иначе я вам ничего устроить не могу. Эрвин кашлянул
и почти шепотом спросил: -- А... как же мне знать... Ну,
например, я отметил: -- что дальше?
-- Ничего,-- сказала госпожа Отт.-- Ваше чувство, ваше
желание -- уже приказ. Впрочем, для того, чтобы вы знали, что
сделка совершена, что я согласна на тот или другой выбор ваш, я
всякий раз вам дам знак: случайную улыбку самой женщины или
просто слово, сказанное в толпе.-- вы уж поймете.
-- Да, вот еще,-- сказал Эрвин, шаркая под столом
подошвами.-- Где же это будет-- ну-- происходить? У меня
комната маленькая.
-- Об этом не беспокойтесь,-- сказала госпожа Отт и,
скрипнув корсетом, встала.-- Теперь вам пора домой. Не мешает
хорошо выспаться. Я вас подвезу.
И в открытом таксомоторе, в налетающих струях темного
ветра, между звездным небом и звездным асфальтом, Эрвин
почувствовал, что счастлив чрезвычайно. Госпожа Отт сидела
очень прямо, острым углом перекинув ногу на ногу-- и в ее
твердых блестящих глазах мелькали ночные огни города. Ветер
остановился.
-- Ну вот и ваш дом,-- сказала она, тронув Эрвина за
локоть.-- До свидания.
Мало ли какие мечты нагонит кружка черного густого пива,
проколотого молнией коньяка? Проснувшись на следующее утро,
Эрвин так и подумал,-- что был пьян, что сам вообразил разговор
с пожилой странной дамой в кафе. Но постепенно припоминая
всякие мелочи вчерашней встречи,-- он понял, что одним
воображением всего этого не объяснишь.
Вышел он на улицу около половины первого. И оттого, что
было воскресенье, и оттого, что вокруг шалаша уборной на углу
лиловой бурей кипела персидская сирень, Эрвин чувствовал
замечательную легкость,-- а ведь легкость-- это почти полет.
Посредине сквера в квадратной ямине дети, подняв маленькие
фланелевые зады, лепили чудеса из песка. Глянцевитые листья лип
трепетали, темные сердечки их теней трепетали на гравии,
поднимались легкой стаей по штанам и юбкам гуляющих, взбегали,
рассыпались по лицу и плечам,-- и всею стаей соскальзывали
опять на землю, где, чуть шевелясь, ожидали следующего
прохожего. И, проходя по скверу, Эрвин увидел девушку в белом
платье, сидевшую на корточках и двумя пальцами теребившую
толстого мохнатого щенка со смешными бородавками на брюхе. Она
нагибала голову -- сзади оголялась шея -- перелив хребта,
светлый пушок, круглота плеч, разделенных нежной выемкой,-- и
солнце находило жаркие золотистые пряди в ее каштановых
волосах. Продолжая игру со щенком, она встала с корточек и,
глядя вниз на него, хлопнула в ладоши,-- и щенок перевернулся
на земле, отбежал в сторону, мягко упал на бок. Эрвин присел на
скамейку и мгновенным, робким и жадным взглядом окинул ее лицо.
Он увидел его так ясно, так пронзительно, с такой совершенной
полнотой восприятия, что быть может долгие годы близости ничего
не могли бы открыть ему нового в этих чертах. Ее неяркие губы
чуть вздрагивали, словно повторяя все маленькие, мягкие
движения щенка, вздрагивали ее ресницы,-- такие сверкающие, что
казались тонкими лучами ее играющих глаз,-- но быть может
прелестнее всего был изгиб щеки -- слегка в профиль,-- этого
изгиба, конечно, никакими словами не изобразишь. Она побежала,
замелькали ее гладкие ноги,-- за ней покатился мохнатым шариком
щенок. И вдруг Эрви
непременно. Иначе я вам ничего устроить не могу. Эрвин кашлянул
и почти шепотом спросил: -- А... как же мне знать... Ну,
например, я отметил: -- что дальше?
-- Ничего,-- сказала госпожа Отт.-- Ваше чувство, ваше
желание -- уже приказ. Впрочем, для того, чтобы вы знали, что
сделка совершена, что я согласна на тот или другой выбор ваш, я
всякий раз вам дам знак: случайную улыбку самой женщины или
просто слово, сказанное в толпе.-- вы уж поймете.
-- Да, вот еще,-- сказал Эрвин, шаркая под столом
подошвами.-- Где же это будет-- ну-- происходить? У меня
комната маленькая.
-- Об этом не беспокойтесь,-- сказала госпожа Отт и,
скрипнув корсетом, встала.-- Теперь вам пора домой. Не мешает
хорошо выспаться. Я вас подвезу.
И в открытом таксомоторе, в налетающих струях темного
ветра, между звездным небом и звездным асфальтом, Эрвин
почувствовал, что счастлив чрезвычайно. Госпожа Отт сидела
очень прямо, острым углом перекинув ногу на ногу-- и в ее
твердых блестящих глазах мелькали ночные огни города. Ветер
остановился.
-- Ну вот и ваш дом,-- сказала она, тронув Эрвина за
локоть.-- До свидания.
Мало ли какие мечты нагонит кружка черного густого пива,
проколотого молнией коньяка? Проснувшись на следующее утро,
Эрвин так и подумал,-- что был пьян, что сам вообразил разговор
с пожилой странной дамой в кафе. Но постепенно припоминая
всякие мелочи вчерашней встречи,-- он понял, что одним
воображением всего этого не объяснишь.
Вышел он на улицу около половины первого. И оттого, что
было воскресенье, и оттого, что вокруг шалаша уборной на углу
лиловой бурей кипела персидская сирень, Эрвин чувствовал
замечательную легкость,-- а ведь легкость-- это почти полет.
Посредине сквера в квадратной ямине дети, подняв маленькие
фланелевые зады, лепили чудеса из песка. Глянцевитые листья лип
трепетали, темные сердечки их теней трепетали на гравии,
поднимались легкой стаей по штанам и юбкам гуляющих, взбегали,
рассыпались по лицу и плечам,-- и всею стаей соскальзывали
опять на землю, где, чуть шевелясь, ожидали следующего
прохожего. И, проходя по скверу, Эрвин увидел девушку в белом
платье, сидевшую на корточках и двумя пальцами теребившую
толстого мохнатого щенка со смешными бородавками на брюхе. Она
нагибала голову -- сзади оголялась шея -- перелив хребта,
светлый пушок, круглота плеч, разделенных нежной выемкой,-- и
солнце находило жаркие золотистые пряди в ее каштановых
волосах. Продолжая игру со щенком, она встала с корточек и,
глядя вниз на него, хлопнула в ладоши,-- и щенок перевернулся
на земле, отбежал в сторону, мягко упал на бок. Эрвин присел на
скамейку и мгновенным, робким и жадным взглядом окинул ее лицо.
Он увидел его так ясно, так пронзительно, с такой совершенной
полнотой восприятия, что быть может долгие годы близости ничего
не могли бы открыть ему нового в этих чертах. Ее неяркие губы
чуть вздрагивали, словно повторяя все маленькие, мягкие
движения щенка, вздрагивали ее ресницы,-- такие сверкающие, что
казались тонкими лучами ее играющих глаз,-- но быть может
прелестнее всего был изгиб щеки -- слегка в профиль,-- этого
изгиба, конечно, никакими словами не изобразишь. Она побежала,
замелькали ее гладкие ноги,-- за ней покатился мохнатым шариком
щенок. И вдруг Эрви