чистый, отшлифованный солнцем и соленым ветром.
Никитин улыбнулся:
-- Еще бы... Вот был сегодня в бюро труда... Предлагают
сажать телеграфные столбы, вить канаты, да вот не знаю...
-- А вы к нам,-- проговорил черноволосый,-- кочегаром, что
ли. Это, скажу вам, дело... А, Ляля... Наше вам с кисточкой!
Вошла барышня, в белой шляпе, с некрасивым нежным лицом,
прошла между столиков, улыбнулась сперва собачкам, потом
морякам. Никитин спросил что-то и забыл свой вопрос, глядя на
девушку, на движенье ее низких бедер, по которым всегда можно
узнать русскую барышню. Хозяйка нежно взглянула на дочь,
устала, мол, просидела все утро в конторе, а не то в магазине
служит. Было в ней что-то трогательное, уездное, хотелось
думать о фиалочном мыле, о дачном полустанке в березовом лесу.
Конечно, за дверью никакой Франции нет. Кисейные движения.
Солнечная чепуха.
-- Нет, это вовсе не сложно,-- говорил моряк,-- бывает
так: железная бадья, угольная яма. Подгребаете, значит. Сперва
легко,-- пока уголь скатом: сам в бадью сыплется; потом
тяжелее. Наполните бадью, ставите ее на тележку. Подкатываете к
старшему кочегару. Тот ударом лопаты -- раз!-- отпахивает
печь,-- два!-- той же лопатой бросает, знаете, широко, веером,
чтобы ровно лег. Работа тонкая. Изволь следить за стрелкой, а
если понизится давление...
В окне с улицы появились голова и плечи человека в панаме
и белом пиджаке. -- Как изволите поживать, Ляля? Облокотился о
подоконник.
-- Да-да, конечно, жарко, так и пышит. Работать нужно в
одних штанах да в сетке. Сетка потом черная. А вот я говорил,--
о давлении-то. В печи, значит, образуется накипь, каменная
кора, разбиваешь атакой длинной кочергой. Трудно. Зато как
потом выскочишь на палубу -- солнце, хоть и тропическое, а
кажется свежим,-- да встанешь под душ, да шмыг к себе в кубрик,
в гамак,-- благодать, доложу я вам... Тем временем у окна:
-- А он, понимаете, утверждает, что видел меня в
автомобиле!
Голос у Ляли был высокий, взволнованный. Ее собеседник,
белый господин, стоял, облокотясь с внешней стороны
подоконника, и в квадрате окна были видны его круглые плечи,
бритое мягкое лицо, наполовину освещенное солнцем: русский,
которому повезло.
-- Вы еще, говорит, были в сиреневом платье, а у меня и
нет такого,-- взвизгнула Ляля,-- а он настаивает: "же ву
засюр".
-- Нельзя ли по-русски,-- обернулся моряк, говоривший с
Никитиным. Человек в окне сказал: -- А я, Ляля, достал эти
ноты. Помните? Так и пахнуло,-- почти нарочито, словно кто-то
забавлялся тем, что выдумывает эту барышню, этот разговор, этот
русский ресторанчик в чужеземном порту,-- пахнуло нежностью
русских захолустных будней, и сразу, по чудному и тайному
сочетанию мысли, мир показался еще шире, захотелось плыть по
морям, входить в баснословные заливы, везде подслушивать чужие
души.
-- Вы спрашиваете, какой рейс? Индокитай,-- так просто
сказал моряк.
Никитин задумчиво застукал папиросой о портсигар; на
деревянной крышке выжжен золотой орел. -- Хорошо, должно быть.
-- А что? Конечно, хорошо.
-- Ну, расскажите что-нибудь. Ну, про Шанхай, про Коломбо.
-- Шанхай? Видел. Теплый дождик, красный песочек. Сыро,
как в оранжерее. А на Цейлон, например, не попал; вахта,
знаете... Моя была очередь...
Челов
Никитин улыбнулся:
-- Еще бы... Вот был сегодня в бюро труда... Предлагают
сажать телеграфные столбы, вить канаты, да вот не знаю...
-- А вы к нам,-- проговорил черноволосый,-- кочегаром, что
ли. Это, скажу вам, дело... А, Ляля... Наше вам с кисточкой!
Вошла барышня, в белой шляпе, с некрасивым нежным лицом,
прошла между столиков, улыбнулась сперва собачкам, потом
морякам. Никитин спросил что-то и забыл свой вопрос, глядя на
девушку, на движенье ее низких бедер, по которым всегда можно
узнать русскую барышню. Хозяйка нежно взглянула на дочь,
устала, мол, просидела все утро в конторе, а не то в магазине
служит. Было в ней что-то трогательное, уездное, хотелось
думать о фиалочном мыле, о дачном полустанке в березовом лесу.
Конечно, за дверью никакой Франции нет. Кисейные движения.
Солнечная чепуха.
-- Нет, это вовсе не сложно,-- говорил моряк,-- бывает
так: железная бадья, угольная яма. Подгребаете, значит. Сперва
легко,-- пока уголь скатом: сам в бадью сыплется; потом
тяжелее. Наполните бадью, ставите ее на тележку. Подкатываете к
старшему кочегару. Тот ударом лопаты -- раз!-- отпахивает
печь,-- два!-- той же лопатой бросает, знаете, широко, веером,
чтобы ровно лег. Работа тонкая. Изволь следить за стрелкой, а
если понизится давление...
В окне с улицы появились голова и плечи человека в панаме
и белом пиджаке. -- Как изволите поживать, Ляля? Облокотился о
подоконник.
-- Да-да, конечно, жарко, так и пышит. Работать нужно в
одних штанах да в сетке. Сетка потом черная. А вот я говорил,--
о давлении-то. В печи, значит, образуется накипь, каменная
кора, разбиваешь атакой длинной кочергой. Трудно. Зато как
потом выскочишь на палубу -- солнце, хоть и тропическое, а
кажется свежим,-- да встанешь под душ, да шмыг к себе в кубрик,
в гамак,-- благодать, доложу я вам... Тем временем у окна:
-- А он, понимаете, утверждает, что видел меня в
автомобиле!
Голос у Ляли был высокий, взволнованный. Ее собеседник,
белый господин, стоял, облокотясь с внешней стороны
подоконника, и в квадрате окна были видны его круглые плечи,
бритое мягкое лицо, наполовину освещенное солнцем: русский,
которому повезло.
-- Вы еще, говорит, были в сиреневом платье, а у меня и
нет такого,-- взвизгнула Ляля,-- а он настаивает: "же ву
засюр".
-- Нельзя ли по-русски,-- обернулся моряк, говоривший с
Никитиным. Человек в окне сказал: -- А я, Ляля, достал эти
ноты. Помните? Так и пахнуло,-- почти нарочито, словно кто-то
забавлялся тем, что выдумывает эту барышню, этот разговор, этот
русский ресторанчик в чужеземном порту,-- пахнуло нежностью
русских захолустных будней, и сразу, по чудному и тайному
сочетанию мысли, мир показался еще шире, захотелось плыть по
морям, входить в баснословные заливы, везде подслушивать чужие
души.
-- Вы спрашиваете, какой рейс? Индокитай,-- так просто
сказал моряк.
Никитин задумчиво застукал папиросой о портсигар; на
деревянной крышке выжжен золотой орел. -- Хорошо, должно быть.
-- А что? Конечно, хорошо.
-- Ну, расскажите что-нибудь. Ну, про Шанхай, про Коломбо.
-- Шанхай? Видел. Теплый дождик, красный песочек. Сыро,
как в оранжерее. А на Цейлон, например, не попал; вахта,
знаете... Моя была очередь...
Челов