ет, не выпью... А впрочем..."
У женщины были глаза, как у куклы. Что-то было очень
знакомое в этих глазах, в длинной линии ноги. Подхватив сумку,
она встала, словно торопилась куда-то. На ней была длинная
кофточка изумрудной шелковой вязки, низко обхватывавшая бедра.
Прошла, щурясь от музыки.
"Вот было бы странно,-- подумал Никитин. В памяти у него
пронеслось что-то, как сорвавшаяся звезда,-- и забыв о пиве, он
завернул следом за ней в черный, блестящий переулок. Фонарь
вытянул ее тень. Тень мелькнула по стене, перегнулась. Она шла
тихо, и Никитин сдерживал шаг, почему-то боясь ее догнать.-- Но
ведь это несомненно так... Боже мой, как хорошо..."
Женщина остановилась на краю панели. Над черной дверью
горела малиновая лампочка. Никитин прошел вперед, вернулся,
обошел женщину кругом, стал. Она с воркующим смешком кинула
ласковое французское словцо.
При смутном свете Никитин видел ее миловидное, усталое
лицо, влажный блеск мелких зубов.
-- Послушайте,-- сказал он по-русски просто и тихо.-- Ведь
мы давно знакомы, давайте уж говорить на родном языке.
Она подняла брови:
-- Инглиш? Ю спик инглиш?
Никитин пристально глянул, повторил несколько беспомощно:
-- Оставьте. Ведь я знаю.
-- Т'еs роlоnаis, аlоrs? -- спросила женщина, по-южному
раскатывая последний рокочущий слог.
Никитин сдался, усмехнулся, сунул ей в руку пятифранковую
бумажку и, быстро повернувшись, стал переходить покатую
площадь. Через мгновенье он услышал за собой поспешный шаг,
дыханье, шорох платья. Обернулся. Никого. Пустая, темная
площадь. Ночной ветер гнал по плитам газетный лист.
Он вздохнул, усмехнулся опять, глубоко засунул кулаки в
карманы штанов,-- и глядя на звезды, которые вспыхивали и
бледнели, словно их раздували гигантские меха, стал спускаться
к морю.
Там, над лунным плавным колыханьем волн, на каменной грани
старинной пристани, он сел, свесил ноги и так сидел долго,
откинув лицо и опираясь на ладони назад отогнутых рук.
Прокатилась падучая звезда с нежданностью сердечного
перебоя. Сильный и чистый порыв ветра прошел по его волосам,
побледневшим в ночном сиянии.
Владимир Набоков. Рождество
I
Вернувшись по вечереющим снегам из села в свою мызу,
Слепцов сел в угол, на низкий плюшевый стул, на котором он не
сиживал никогда. Так бывает после больших несчастий. Не брат
родной, а случайный неприметный знакомый, с которым в обычное
время ты и двух слов не скажешь, именно он толково, ласково
поддерживает тебя, подает оброненную шляпу,-- когда все
кончено, и ты, пошатываясь, стучишь зубами, ничего не видишь от
слез. С мебелью -- то же самое. Во всякой комнате, даже очень
уютной и до смешного маленькой, есть нежилой угол. Именно в
такой угол и сел Слепцов.
Флигель соединен был деревянной галереей-- теперь
загроможденной сугробом -- с главным домом, где жили летом.
Незачем было будить, согревать его, хозяин приехал из
Петербурга всего на несколько дней и поселился в смежном
флигеле, где белые изразцовые печки истопить -- дело легкое.
В углу, на плюшевом стуле, хозяин сидел, словно в
приемной у доктора. Комната плавала во тьме, в окно, сквозь
стеклянные перья мороза, густо синел ранний вечер. Иван, тихий,
тучный слуга, недавно сбривший себе усы, внес заправленную
У женщины были глаза, как у куклы. Что-то было очень
знакомое в этих глазах, в длинной линии ноги. Подхватив сумку,
она встала, словно торопилась куда-то. На ней была длинная
кофточка изумрудной шелковой вязки, низко обхватывавшая бедра.
Прошла, щурясь от музыки.
"Вот было бы странно,-- подумал Никитин. В памяти у него
пронеслось что-то, как сорвавшаяся звезда,-- и забыв о пиве, он
завернул следом за ней в черный, блестящий переулок. Фонарь
вытянул ее тень. Тень мелькнула по стене, перегнулась. Она шла
тихо, и Никитин сдерживал шаг, почему-то боясь ее догнать.-- Но
ведь это несомненно так... Боже мой, как хорошо..."
Женщина остановилась на краю панели. Над черной дверью
горела малиновая лампочка. Никитин прошел вперед, вернулся,
обошел женщину кругом, стал. Она с воркующим смешком кинула
ласковое французское словцо.
При смутном свете Никитин видел ее миловидное, усталое
лицо, влажный блеск мелких зубов.
-- Послушайте,-- сказал он по-русски просто и тихо.-- Ведь
мы давно знакомы, давайте уж говорить на родном языке.
Она подняла брови:
-- Инглиш? Ю спик инглиш?
Никитин пристально глянул, повторил несколько беспомощно:
-- Оставьте. Ведь я знаю.
-- Т'еs роlоnаis, аlоrs? -- спросила женщина, по-южному
раскатывая последний рокочущий слог.
Никитин сдался, усмехнулся, сунул ей в руку пятифранковую
бумажку и, быстро повернувшись, стал переходить покатую
площадь. Через мгновенье он услышал за собой поспешный шаг,
дыханье, шорох платья. Обернулся. Никого. Пустая, темная
площадь. Ночной ветер гнал по плитам газетный лист.
Он вздохнул, усмехнулся опять, глубоко засунул кулаки в
карманы штанов,-- и глядя на звезды, которые вспыхивали и
бледнели, словно их раздували гигантские меха, стал спускаться
к морю.
Там, над лунным плавным колыханьем волн, на каменной грани
старинной пристани, он сел, свесил ноги и так сидел долго,
откинув лицо и опираясь на ладони назад отогнутых рук.
Прокатилась падучая звезда с нежданностью сердечного
перебоя. Сильный и чистый порыв ветра прошел по его волосам,
побледневшим в ночном сиянии.
Владимир Набоков. Рождество
I
Вернувшись по вечереющим снегам из села в свою мызу,
Слепцов сел в угол, на низкий плюшевый стул, на котором он не
сиживал никогда. Так бывает после больших несчастий. Не брат
родной, а случайный неприметный знакомый, с которым в обычное
время ты и двух слов не скажешь, именно он толково, ласково
поддерживает тебя, подает оброненную шляпу,-- когда все
кончено, и ты, пошатываясь, стучишь зубами, ничего не видишь от
слез. С мебелью -- то же самое. Во всякой комнате, даже очень
уютной и до смешного маленькой, есть нежилой угол. Именно в
такой угол и сел Слепцов.
Флигель соединен был деревянной галереей-- теперь
загроможденной сугробом -- с главным домом, где жили летом.
Незачем было будить, согревать его, хозяин приехал из
Петербурга всего на несколько дней и поселился в смежном
флигеле, где белые изразцовые печки истопить -- дело легкое.
В углу, на плюшевом стуле, хозяин сидел, словно в
приемной у доктора. Комната плавала во тьме, в окно, сквозь
стеклянные перья мороза, густо синел ранний вечер. Иван, тихий,
тучный слуга, недавно сбривший себе усы, внес заправленную