ек в белом пиджаке, согнув плечи, через окно говорил
Ляле что-то, тихо и значительно. Она слушала, набок склонив
голову, одной рукой потрагивая завернувшееся ухо собаки.
Собака, выпустив огненно-розовый язык, радостно и быстро дыша,
глядела в солнечный просвет двери, верно, раздумывая, стоит ли
еще полежать на горячем пороге. И казалось, что собака думает
по-русски. Никитин спросил: -- Куда же мне обратиться?
Моряк подмигнул приятелю: уломал, дескать. Затем сказал:
-- Очень просто. Завтра пораньше пойдете в старый порт, у
второго мола найдете наш "Жан-Бар". Вот и поговорите с
помощником капитана. Думаю, что наймет.
Никитин внимательно и ясно посмотрел на чистый, умный лоб
моряка.
-- Чем вы были раньше,-- в России?
Тот пожал плечами, усмехнулся.
-- Чем? Дураком,-- басом ответил за него вислоусый.
Погодя оба встали. Молодой вынул бумажник, заткнутый в
штаны спереди под пряжку пояса, на манер французских матросов.
Чему-то высоко засмеялась Ляля, подошедшая к ним, подала руку:
ладонь, верно, чуть сырая, Копошились щенки на полу. Человек,
стоявший за окном, отвернулся, рассеянно и нежно посвистывая. И
Никитин, рассчитавшись, неспешно вышел на солнце.
Было часов пять пополудни. На синеву моря в пролетах
переулков больно было смотреть. Пылали круговые щиты уличных
уборных.
Он вернулся в свою убогую гостиницу,-- и, медленно заломив
руки, в блаженном солнечном опьянении свалился навзничь на
постель. Ему приснилось, что он снова офицер, идет по крымскому
косогору, поросшему молочаем и дубовым кустарником,-- и на ходу
стеком скашивает пушистые головки чертополоха. Он проснулся
оттого, что во сне засмеялся: проснулся, а в окне уже синели
сумерки.
Подумал, высунувшись в прохладную бездну: бродят женщины.
Среди них есть русские. Какая большая звезда.
Пригладил волосы, потер концом одеяла пыльные шишковатые
носки сапог, заглянул в кошелек,-- пять франков всего,-- и
опять вышел блуждать, наслаждаться своей одинокой праздностью.
Теперь на улице было люднее, чем днем. Вдоль переулков,
спускавшихся к морю, сидели, прохлаждались. Девушка в платке с
блестками... Вскинула ресницы... Пузатый лавочник в
расстегнутом жилете курил, сидя верхом на соломенном стуле,
локтями опираясь на спинку,-- и спереди на животе торчал
хлястик рубашки. Дети, попрыгивая на корточках, пускали при
свете фонаря бумажные лодочки по черной струе, бегущей вдоль
узкой панели. Пахло рыбой и вином. Из матросских кабаков,
горевших желтым блеском, неслись трудные звуки шарманки, стук
ладоней об стол, металлический возглас. А в верхней части
города, по главному бульвару, под облаками акаций, шаркали и
посмеивались вечерние толпы, мелькали тонкие лодыжки женщин,
белые башмаки морских офицеров. Тут и там, словно цветистый
огонь застывшего фейерверка, пылало в лиловом сумраке кафе:
круглые столики прямо на тротуаре, тени черных платанов на
освещенном изнутри полосатом навесе. Никитин остановился,
представив себе мысленно кружку пива, ледяную, тяжелую. В
глубине за столиками, как руки, заламывались звуки скрипки, и
густым звоном переливалась арфа. Чем банальней музыка, тем
ближе она к сердцу.
У крайнего столика сидела женщина, вся в зеленом, усталая,
гулящая, покачивала острым носком башмака,
"Выпью,-- решил Никитин,-- н
Ляле что-то, тихо и значительно. Она слушала, набок склонив
голову, одной рукой потрагивая завернувшееся ухо собаки.
Собака, выпустив огненно-розовый язык, радостно и быстро дыша,
глядела в солнечный просвет двери, верно, раздумывая, стоит ли
еще полежать на горячем пороге. И казалось, что собака думает
по-русски. Никитин спросил: -- Куда же мне обратиться?
Моряк подмигнул приятелю: уломал, дескать. Затем сказал:
-- Очень просто. Завтра пораньше пойдете в старый порт, у
второго мола найдете наш "Жан-Бар". Вот и поговорите с
помощником капитана. Думаю, что наймет.
Никитин внимательно и ясно посмотрел на чистый, умный лоб
моряка.
-- Чем вы были раньше,-- в России?
Тот пожал плечами, усмехнулся.
-- Чем? Дураком,-- басом ответил за него вислоусый.
Погодя оба встали. Молодой вынул бумажник, заткнутый в
штаны спереди под пряжку пояса, на манер французских матросов.
Чему-то высоко засмеялась Ляля, подошедшая к ним, подала руку:
ладонь, верно, чуть сырая, Копошились щенки на полу. Человек,
стоявший за окном, отвернулся, рассеянно и нежно посвистывая. И
Никитин, рассчитавшись, неспешно вышел на солнце.
Было часов пять пополудни. На синеву моря в пролетах
переулков больно было смотреть. Пылали круговые щиты уличных
уборных.
Он вернулся в свою убогую гостиницу,-- и, медленно заломив
руки, в блаженном солнечном опьянении свалился навзничь на
постель. Ему приснилось, что он снова офицер, идет по крымскому
косогору, поросшему молочаем и дубовым кустарником,-- и на ходу
стеком скашивает пушистые головки чертополоха. Он проснулся
оттого, что во сне засмеялся: проснулся, а в окне уже синели
сумерки.
Подумал, высунувшись в прохладную бездну: бродят женщины.
Среди них есть русские. Какая большая звезда.
Пригладил волосы, потер концом одеяла пыльные шишковатые
носки сапог, заглянул в кошелек,-- пять франков всего,-- и
опять вышел блуждать, наслаждаться своей одинокой праздностью.
Теперь на улице было люднее, чем днем. Вдоль переулков,
спускавшихся к морю, сидели, прохлаждались. Девушка в платке с
блестками... Вскинула ресницы... Пузатый лавочник в
расстегнутом жилете курил, сидя верхом на соломенном стуле,
локтями опираясь на спинку,-- и спереди на животе торчал
хлястик рубашки. Дети, попрыгивая на корточках, пускали при
свете фонаря бумажные лодочки по черной струе, бегущей вдоль
узкой панели. Пахло рыбой и вином. Из матросских кабаков,
горевших желтым блеском, неслись трудные звуки шарманки, стук
ладоней об стол, металлический возглас. А в верхней части
города, по главному бульвару, под облаками акаций, шаркали и
посмеивались вечерние толпы, мелькали тонкие лодыжки женщин,
белые башмаки морских офицеров. Тут и там, словно цветистый
огонь застывшего фейерверка, пылало в лиловом сумраке кафе:
круглые столики прямо на тротуаре, тени черных платанов на
освещенном изнутри полосатом навесе. Никитин остановился,
представив себе мысленно кружку пива, ледяную, тяжелую. В
глубине за столиками, как руки, заламывались звуки скрипки, и
густым звоном переливалась арфа. Чем банальней музыка, тем
ближе она к сердцу.
У крайнего столика сидела женщина, вся в зеленом, усталая,
гулящая, покачивала острым носком башмака,
"Выпью,-- решил Никитин,-- н