его,-- невнятно ответил Антон Петрович.
"А потом он, конечно, все узнает. Господи, какая ерунда".-- Мне
направо,-- сказал он вслух и резко повернул.
Леонтьев, грустно улыбаясь своим мыслям, длинными ногами
въехал в него и легко откачнулся. -- Направо, так направо, мне
все равно. "Что делать?-- подумал Антон Петрович.-- Не могу же
я с ним просто так гулять. Нужно так много обдумать, решить...
И я страшно устал, мозоли болят".
А Леонтьев уже рассказывал. Он рассказывал пространно. Он
рассказывал о том, сколько он платит за комнату, как трудно
платить, как трудно вообще жить, как редко бывает, что
попадается хорошая квартирная хозяйка, что у них хозяйка так
себе.
-- Моя жена, Анна Никаноровна, с ней не ладит,--
рассказывал Леонтьев и вкрадчиво усмехался.
Они шли по совершенно незнакомой улице, где двое потных
рабочих, один с татуированной грудью, чинили мостовую. Антон
Петрович вытер платком лоб и сказал:
-- У меня тут поблизости есть дело. Меня ждут. Деловое
свидание.
-- Да я вас провожу,-- грустно улыбнулся Леонтьев. Антон
Петрович окинул улицу отчаянным взглядом. Вывеска: отель.
Убогий отель. Дом черноватый, плоский.
-- Мне сюда,-- сказал Антон Петрович.-- Да, в эту
гостиницу. Деловое свидание.
Леонтьев снял рваную перчатку, мягко пожал ему руку.
-- А знаете что,-- я вас, пожалуй, немного подожду. Вы
ведь будете недолго?
-- Нет, долго,-- сказал Антон Петрович.
-- Жаль. А то мне хотелось кое о чем с вами потолковать,
совета у вас попросить. Ну, всего хорошего. Я на всякий случай
еще послоняюсь тут. Может быть, вы освободитесь раньше.
Антон Петрович вошел в отель. Ничего не поделаешь. Было
пусто и темновато. Из-за какого-то прилавка выросла
взъерошенная личность и спросила, что ему нужно. "Комнату",--
тихо сказал Антон Петрович. Личность задумалась, почесала себя
за ухом и потребовала задаток. Антон Петрович дал десять марок.
Рыжая горничная, быстро виляя задом, провела его по длинному
коридору, отперла дверь. Он вошел, глубоко вздохнул и сел в
низкое плюшевое кресло. Он был один. Мебель, постель,
умывальник проснулись, посмотрели на него исподлобья и
задремали опять. В этом сонном, ничем не приметном номере Антон
Петрович был, наконец, один.
И, сгорбившись, прикрыв ладонью глаза, он задумался, и
перед ним поскакало что-то зеленое, желтое, мальчишка на
полене, рыболов, Леонтьев, Берг, Таня. И подумав о Тане, он
застонал и сгорбился еще напряженнее. Ее голос, ее милый голос.
Быстроглазая, легкая, прыгала на диван и сразу поджимала ноги,
и юбка кругом вздымалась шелковым куполом и спадала опять. А не
то сидела у стола, так неподвижно, только изредка мигала, и,
подняв лицо, выпускала папиросный дым. Бессмысленно... Зачем ты
врала? Ведь ты врала. Что я буду без тебя делать? Танька!..
Понимаешь,-- ты врала. Моя радость,-- ну почему? Почему?
Танька!
И, постанывая и хрустя пальцами, он зашагал по номеру,
стукаясь о мебель, не замечая, что стукается. Случайно он
остановился у окна, взглянул на улицу. Сперва улицы не было
видно из-за тумана в глазах, но туман рассеялся. Появилась
улица, какой-то фургон, велосипедист, старушка, осторожно
покидающая тротуар. И по тротуару медленно брел Леонтьев, читая
на ходу газету; прошел, свернул за угол. И почему-то при
"А потом он, конечно, все узнает. Господи, какая ерунда".-- Мне
направо,-- сказал он вслух и резко повернул.
Леонтьев, грустно улыбаясь своим мыслям, длинными ногами
въехал в него и легко откачнулся. -- Направо, так направо, мне
все равно. "Что делать?-- подумал Антон Петрович.-- Не могу же
я с ним просто так гулять. Нужно так много обдумать, решить...
И я страшно устал, мозоли болят".
А Леонтьев уже рассказывал. Он рассказывал пространно. Он
рассказывал о том, сколько он платит за комнату, как трудно
платить, как трудно вообще жить, как редко бывает, что
попадается хорошая квартирная хозяйка, что у них хозяйка так
себе.
-- Моя жена, Анна Никаноровна, с ней не ладит,--
рассказывал Леонтьев и вкрадчиво усмехался.
Они шли по совершенно незнакомой улице, где двое потных
рабочих, один с татуированной грудью, чинили мостовую. Антон
Петрович вытер платком лоб и сказал:
-- У меня тут поблизости есть дело. Меня ждут. Деловое
свидание.
-- Да я вас провожу,-- грустно улыбнулся Леонтьев. Антон
Петрович окинул улицу отчаянным взглядом. Вывеска: отель.
Убогий отель. Дом черноватый, плоский.
-- Мне сюда,-- сказал Антон Петрович.-- Да, в эту
гостиницу. Деловое свидание.
Леонтьев снял рваную перчатку, мягко пожал ему руку.
-- А знаете что,-- я вас, пожалуй, немного подожду. Вы
ведь будете недолго?
-- Нет, долго,-- сказал Антон Петрович.
-- Жаль. А то мне хотелось кое о чем с вами потолковать,
совета у вас попросить. Ну, всего хорошего. Я на всякий случай
еще послоняюсь тут. Может быть, вы освободитесь раньше.
Антон Петрович вошел в отель. Ничего не поделаешь. Было
пусто и темновато. Из-за какого-то прилавка выросла
взъерошенная личность и спросила, что ему нужно. "Комнату",--
тихо сказал Антон Петрович. Личность задумалась, почесала себя
за ухом и потребовала задаток. Антон Петрович дал десять марок.
Рыжая горничная, быстро виляя задом, провела его по длинному
коридору, отперла дверь. Он вошел, глубоко вздохнул и сел в
низкое плюшевое кресло. Он был один. Мебель, постель,
умывальник проснулись, посмотрели на него исподлобья и
задремали опять. В этом сонном, ничем не приметном номере Антон
Петрович был, наконец, один.
И, сгорбившись, прикрыв ладонью глаза, он задумался, и
перед ним поскакало что-то зеленое, желтое, мальчишка на
полене, рыболов, Леонтьев, Берг, Таня. И подумав о Тане, он
застонал и сгорбился еще напряженнее. Ее голос, ее милый голос.
Быстроглазая, легкая, прыгала на диван и сразу поджимала ноги,
и юбка кругом вздымалась шелковым куполом и спадала опять. А не
то сидела у стола, так неподвижно, только изредка мигала, и,
подняв лицо, выпускала папиросный дым. Бессмысленно... Зачем ты
врала? Ведь ты врала. Что я буду без тебя делать? Танька!..
Понимаешь,-- ты врала. Моя радость,-- ну почему? Почему?
Танька!
И, постанывая и хрустя пальцами, он зашагал по номеру,
стукаясь о мебель, не замечая, что стукается. Случайно он
остановился у окна, взглянул на улицу. Сперва улицы не было
видно из-за тумана в глазах, но туман рассеялся. Появилась
улица, какой-то фургон, велосипедист, старушка, осторожно
покидающая тротуар. И по тротуару медленно брел Леонтьев, читая
на ходу газету; прошел, свернул за угол. И почему-то при