ентр его фигуры --
больше шансов.
-- Все дело в счастии,-- сказал Митюшин.-- Попадаешь --
хорошо, не попадешь -- ничего, он тоже может промахнуться.
Настоящая дуэль, собственно говоря, начинается после первого
обмена. Тут уже, так сказать, начинается самый интерес.
Станция. Опять тронулись. Почему они его так мучат?
Сегодня немыслимо умереть. Совершенно немыслимо. Что, если
упасть в обморок? Нужно быть хорошим актером... Что
предпринять? Что делать? Такое дивное утро...
-- Антон Петрович, прости, что я спрашиваю,-- сказал
Митюшин,-- но это важно. У тебя ничего нет нам передать? В
смысле бумаг? Письма, что ли, завещания? Это всегда так
делается.
Антон Петрович покачал головой.
-- Напрасно,-- сказал Митюшин.-- Мало ли что может быть.
Вот мы с Генрихом уже приготовились к тому, чтобы пожить в
тюрьме. Дела у тебя в порядке?
Антон Петрович кивнул. Он говорить больше не мог.
Единственный способ удержаться от крика было смотреть на
мелькающие сосны.
-- Нам сейчас вылезать,-- сказал Гнушке и встал. Митюшин
встал тоже. Антон Петрович, стиснув зубы, наполовину поднялся,
но от толчка поезда снова присел.
-- Выходить,-- сказал Митюшин и повернул рукоятку двери.
Только тогда Антону Петровичу удалось отделиться от лавки.
Вдавив в глазницу монокль, он осторожно сошел на платформу.
Солнце, теплынь...
-- Они идут сзади,-- сказал Гнушке. Антон Петрович слегка
согнулся, как будто что-то ему напирало в спину. Нет, это
немыслимо, надо проснуться.
Оставив вокзал, они пошли по шоссе мимо крохотных
кирпичных домов с летуньями в окнах. На углу шоссе и мягкой
белой дороги, уходящей в лес, был трактир. Антон Петрович вдруг
остановился.
-- Ужасно пить хочется,-- сказал он глухо.-- Я бы
чего-нибудь такого выпил.
-- Да, не мешает,-- протянул Митюшин. Гнушке оглянулся и
сказал:
-- Они уже свернули в лес.
-- Успеем,-- сказал Митюшин.
Втроем они вошли в трактир. Тучная женщина тряпкой
вытирала стойку. Она хмуро поглядела на них и налила им три
кружки пива.
Антон Петрович глотнул, как бы немножко задохнулся и
сказал:
-- Подождите минуточку. Я сейчас.
-- Только поторопись,-- сказал Митюшин, ставя кружку
обратно на стойку.
Антон Петрович прошел в коридор, куда метила стрелка,
быстро прошел мимо уборной, мимо кухни, вздрогнул от того, что
кошка шмыгнула под ногами, ускорил шаг, дошел до конца
коридора, толкнул дверь, и в лицо брызнуло солнце. Он оказался
в зеленом дворике, где прогуливались куры, и сидел на полене
мальчик в полинялом купальном костюме. Антон Петрович быстро
махнул мимо него, мимо кустов бузины, сбежал по каким-то
деревянным ступеням, опять попал в кусты и вдруг поскользнулся,
так как почва шла под уклон. Кусты хлестали по лицу, он неловко
раздвигал их, нырял, скользил,-- склон, густо заросший бузиной,
спускался все круче. Наконец стремление его стало неудержимо.
Он съезжал вниз на напряженных, растопыренных ногах, отбиваясь
от гибких веток. Потом он на полном ходу обнял неожиданный
ствол дерева и стал продвигаться наискось. Кусты поредели.
Впереди высокий забор. В заборе он сразу нашел лазейку,
прошуршал сквозь крапиву и оказался в сосновой роще, где между
стволами развешено было пестрое от теней белье
больше шансов.
-- Все дело в счастии,-- сказал Митюшин.-- Попадаешь --
хорошо, не попадешь -- ничего, он тоже может промахнуться.
Настоящая дуэль, собственно говоря, начинается после первого
обмена. Тут уже, так сказать, начинается самый интерес.
Станция. Опять тронулись. Почему они его так мучат?
Сегодня немыслимо умереть. Совершенно немыслимо. Что, если
упасть в обморок? Нужно быть хорошим актером... Что
предпринять? Что делать? Такое дивное утро...
-- Антон Петрович, прости, что я спрашиваю,-- сказал
Митюшин,-- но это важно. У тебя ничего нет нам передать? В
смысле бумаг? Письма, что ли, завещания? Это всегда так
делается.
Антон Петрович покачал головой.
-- Напрасно,-- сказал Митюшин.-- Мало ли что может быть.
Вот мы с Генрихом уже приготовились к тому, чтобы пожить в
тюрьме. Дела у тебя в порядке?
Антон Петрович кивнул. Он говорить больше не мог.
Единственный способ удержаться от крика было смотреть на
мелькающие сосны.
-- Нам сейчас вылезать,-- сказал Гнушке и встал. Митюшин
встал тоже. Антон Петрович, стиснув зубы, наполовину поднялся,
но от толчка поезда снова присел.
-- Выходить,-- сказал Митюшин и повернул рукоятку двери.
Только тогда Антону Петровичу удалось отделиться от лавки.
Вдавив в глазницу монокль, он осторожно сошел на платформу.
Солнце, теплынь...
-- Они идут сзади,-- сказал Гнушке. Антон Петрович слегка
согнулся, как будто что-то ему напирало в спину. Нет, это
немыслимо, надо проснуться.
Оставив вокзал, они пошли по шоссе мимо крохотных
кирпичных домов с летуньями в окнах. На углу шоссе и мягкой
белой дороги, уходящей в лес, был трактир. Антон Петрович вдруг
остановился.
-- Ужасно пить хочется,-- сказал он глухо.-- Я бы
чего-нибудь такого выпил.
-- Да, не мешает,-- протянул Митюшин. Гнушке оглянулся и
сказал:
-- Они уже свернули в лес.
-- Успеем,-- сказал Митюшин.
Втроем они вошли в трактир. Тучная женщина тряпкой
вытирала стойку. Она хмуро поглядела на них и налила им три
кружки пива.
Антон Петрович глотнул, как бы немножко задохнулся и
сказал:
-- Подождите минуточку. Я сейчас.
-- Только поторопись,-- сказал Митюшин, ставя кружку
обратно на стойку.
Антон Петрович прошел в коридор, куда метила стрелка,
быстро прошел мимо уборной, мимо кухни, вздрогнул от того, что
кошка шмыгнула под ногами, ускорил шаг, дошел до конца
коридора, толкнул дверь, и в лицо брызнуло солнце. Он оказался
в зеленом дворике, где прогуливались куры, и сидел на полене
мальчик в полинялом купальном костюме. Антон Петрович быстро
махнул мимо него, мимо кустов бузины, сбежал по каким-то
деревянным ступеням, опять попал в кусты и вдруг поскользнулся,
так как почва шла под уклон. Кусты хлестали по лицу, он неловко
раздвигал их, нырял, скользил,-- склон, густо заросший бузиной,
спускался все круче. Наконец стремление его стало неудержимо.
Он съезжал вниз на напряженных, растопыренных ногах, отбиваясь
от гибких веток. Потом он на полном ходу обнял неожиданный
ствол дерева и стал продвигаться наискось. Кусты поредели.
Впереди высокий забор. В заборе он сразу нашел лазейку,
прошуршал сквозь крапиву и оказался в сосновой роще, где между
стволами развешено было пестрое от теней белье