, и стояли
какие-то досчатые строения. Все так же решительно он прошел
рощу и опять заметил, что скользит вниз по склону. Впереди
между деревьев засияла вода. Он споткнулся, чуть не упал,
увидел справа тропинку и перешел на нее. Тропинка привела его к
озеру.
Загорелый, цвета копченой камбалы, старик рыболов в
соломенной шляпе указал ему дорогу на станцию Ваннзе. Дорога
шла сперва вдоль озера, потом свернула в лес, и около двух
часов он плутал в лесу, пока наконец не вышел на полотно. Он
добрел до ближайшей станции, и в это мгновение подошел поезд. С
опаской он влез в вагон, втиснулся между двух пассажиров,
которые не без удивления взглянули на этого странного, не то
подкрашенного, не то запыленного человека, теребящего ленту
монокля.
И только в Берлине, на площади, он остановился: по крайней
мере у него было такое чувство, точно он до сих пор беспрерывно
бежал и вот только сейчас остановился, передохнул, огляделся.
Рядом старая цветочница с огромной шерстяной грудью продавала
гвоздики. Человек в панцире из газет выкрикивал название
берлинского листка. Чистильщик сапог подобострастно посмотрел
на Антона Петровича. И облегченно вздохнув, Антон Петрович
твердо опустил ногу на подставку, и чистильщик сразу стал
быстро-быстро работать локтями.
"Все, конечно, ужасно,-- думал он, глядя, как постепенно
разгорается носок башмака.-- Но я жив, а это пока главное".
Митюшин и Гнушке, вероятно, сторожат у дома, так что нужно
переждать. С ними нельзя встретиться ни в каком случае. Ночью
он зайдет за вещами. Нужно будет в эту же ночь покинуть Берлин.
Он еще обдумает, как это сделать...
-- Здравствуйте, Антон Петрович,-- раздался мягкий голос
над самым его ухом.
Он так вздрогнул, что нога соскользнула с подставки. Нет,
ничего, ложная тревога. Это был некий Леонтьев, человек,
которого он встречал раза три-четыре, журналист, кажется, или
что-то вроде этого. Болтливый, но безобидный человек. Говорят,
что ему жена изменяет с кем попало. -- Гуляете? -- спросил
Леонтьев, меланхолично пожимая ему руку.
-- Да. Нет, у меня всякие дела,-- ответил Антон Петрович и
подумал: если он сейчас не поклонится и не уйдет, это будет
безобразно.
Леонтьев посмотрел в одну сторону, потом в другую и
сказал, просияв, словно сделал счастливое открытие: --
Прекрасная погода!
Вообще же он был пессимист и, как всякий пессимист,
человек до смешного не наблюдательный. Лицо у него было плохо
выбритое, желтоватое, длинное, и весь он был какой-то неладный,
тощий и унылый, словно у природы ныли зубы, когда она создавала
его.
Чистильщик с молодецким стуком сложил щетки. Антон
Петрович посмотрел на повеселевшие свои башмаки.
-- Вам в какую сторону? -- спросил Леонтьев.
-- А вам? -- спросил Антон Петрович.
-- Да мне все равно. Я сейчас свободен. Могу вас немного
проводить,-- он кашлянул и вкрадчиво добавил:-- конечно, если
вы разрешите.
-- Ну, что вы, пожалуйста,-- пробурчал Антон Петрович.
Прилип. Нужно пойти по каким-нибудь другим улицам. А то
наберутся еще знакомые. Только не встретить тех двоих. Ради
Бога.
-- Ну, как вы живете?-- спросил Леонтьев. Он был из породы
тех людей, которые спрашивают, как вы живете, только для того,
чтобы обстоятельно рассказать, как они сами живут.
-- Х-м...Так... Нич
какие-то досчатые строения. Все так же решительно он прошел
рощу и опять заметил, что скользит вниз по склону. Впереди
между деревьев засияла вода. Он споткнулся, чуть не упал,
увидел справа тропинку и перешел на нее. Тропинка привела его к
озеру.
Загорелый, цвета копченой камбалы, старик рыболов в
соломенной шляпе указал ему дорогу на станцию Ваннзе. Дорога
шла сперва вдоль озера, потом свернула в лес, и около двух
часов он плутал в лесу, пока наконец не вышел на полотно. Он
добрел до ближайшей станции, и в это мгновение подошел поезд. С
опаской он влез в вагон, втиснулся между двух пассажиров,
которые не без удивления взглянули на этого странного, не то
подкрашенного, не то запыленного человека, теребящего ленту
монокля.
И только в Берлине, на площади, он остановился: по крайней
мере у него было такое чувство, точно он до сих пор беспрерывно
бежал и вот только сейчас остановился, передохнул, огляделся.
Рядом старая цветочница с огромной шерстяной грудью продавала
гвоздики. Человек в панцире из газет выкрикивал название
берлинского листка. Чистильщик сапог подобострастно посмотрел
на Антона Петровича. И облегченно вздохнув, Антон Петрович
твердо опустил ногу на подставку, и чистильщик сразу стал
быстро-быстро работать локтями.
"Все, конечно, ужасно,-- думал он, глядя, как постепенно
разгорается носок башмака.-- Но я жив, а это пока главное".
Митюшин и Гнушке, вероятно, сторожат у дома, так что нужно
переждать. С ними нельзя встретиться ни в каком случае. Ночью
он зайдет за вещами. Нужно будет в эту же ночь покинуть Берлин.
Он еще обдумает, как это сделать...
-- Здравствуйте, Антон Петрович,-- раздался мягкий голос
над самым его ухом.
Он так вздрогнул, что нога соскользнула с подставки. Нет,
ничего, ложная тревога. Это был некий Леонтьев, человек,
которого он встречал раза три-четыре, журналист, кажется, или
что-то вроде этого. Болтливый, но безобидный человек. Говорят,
что ему жена изменяет с кем попало. -- Гуляете? -- спросил
Леонтьев, меланхолично пожимая ему руку.
-- Да. Нет, у меня всякие дела,-- ответил Антон Петрович и
подумал: если он сейчас не поклонится и не уйдет, это будет
безобразно.
Леонтьев посмотрел в одну сторону, потом в другую и
сказал, просияв, словно сделал счастливое открытие: --
Прекрасная погода!
Вообще же он был пессимист и, как всякий пессимист,
человек до смешного не наблюдательный. Лицо у него было плохо
выбритое, желтоватое, длинное, и весь он был какой-то неладный,
тощий и унылый, словно у природы ныли зубы, когда она создавала
его.
Чистильщик с молодецким стуком сложил щетки. Антон
Петрович посмотрел на повеселевшие свои башмаки.
-- Вам в какую сторону? -- спросил Леонтьев.
-- А вам? -- спросил Антон Петрович.
-- Да мне все равно. Я сейчас свободен. Могу вас немного
проводить,-- он кашлянул и вкрадчиво добавил:-- конечно, если
вы разрешите.
-- Ну, что вы, пожалуйста,-- пробурчал Антон Петрович.
Прилип. Нужно пойти по каким-нибудь другим улицам. А то
наберутся еще знакомые. Только не встретить тех двоих. Ради
Бога.
-- Ну, как вы живете?-- спросил Леонтьев. Он был из породы
тех людей, которые спрашивают, как вы живете, только для того,
чтобы обстоятельно рассказать, как они сами живут.
-- Х-м...Так... Нич