одные, танцы на самом деле вовсе не новые: увлекались ими во
дни Директории, благо и тогдашние женские платья были тоже
нательные, и оркестры тоже-- негритянские. Мода через века
дышит: купол кринолина в середине прошлого века -- это полный
вздох моды, потом опять выдох,-- сужающиеся юбки, тесные танцы.
В конце концов, наши танцы очень естественны и довольно
невинны, а иногда,-- в лондонских бальных залах,-- совершенно
изящны в своем однообразии. Помнишь, как Пушкин написал о
вальсе: "однообразный и безумный", Ведь это все то же. Что же
касается падения нравов... Знаешь ли, что я нашел в записках
господина д'Агрикура? "Я ничего не видал более развратного, чем
менуэт, который у нас изволят танцевать".
И вот, в здешних кабачках я люблю глядеть, как "чета
мелькает за четой", как играют простым человеческим весельем
забавно подведенные глаза, как переступают, касаясь Друг друга,
черные и светлые ноги,-- а за дверью-- моя верная, моя одинокая
ночь, влажные отблески, гудки автомобилей, порывы высокого
ветра.
В такую ночь на православном кладбище, далеко за городом,
покончила с собой на могиле недавно умершего мужа
семидесятилетняя старушка. Утром я случайно побывал там, и
сторож, тяжкий калека на костылях, скрипевших при каждом
размахе тела, показал мне белый невысокий крест, на котором
старушка повесилась, и приставшие желтые ниточки там, где
натерла веревка ("новенькая",-- сказал он мягко). Но
таинственнее и прелестнее всего были серповидные следы,
оставленные ее маленькими, словно детскими, каблучками в сырой
земле у подножья. "Потопталась маленько, а так,-- чисто",
заметил спокойно сторож,-- и, взглянув на ниточки, на ямки, я
вдруг понял, что есть детская улыбка в смерти.
Быть может, друг мой, и пишу я все это письмо только для
того, чтобы рассказать тебе об этой легкой и нежной смерти. Так
разрешилась берлинская ночь,
Слушай, я совершенно счастлив. Счастье мое -- вызов.
Блуждая по улицам, по площадям, по набережным вдоль канала,--
рассеянно чувствуя губы сырости сквозь дырявые подошвы,-- я с
гордостью несу свое необъяснимое счастье. Прокатят века,--
школьники будут скучать над историей наших потрясений,-- все
пройдет, все пройдет, но счастье мое, милый друг, счастье мое
останется,-- в мокром отражении фонаря, в осторожном повороте
каменных ступеней, спускающихся в черные воды канала, в улыбке
танцующей четы, во всем, чем Бог окружает так щедро
человеческое одиночество.
Владимир Набоков. Подлец
1
Проклятый день, в который Антон Петрович познакомился с
Бергом, существовал только теоретически: память не прилепила к
нему вовремя календарной наклейки, и теперь найти этот день
было невозможно. Грубо говоря, случилось это прошлой зимой:
Берг поднялся из небытия, поклонился и опустился опять,-- но
уже не в прежнее небытие, а в кресло. Было это у Курдюмовых, и
жили они на улице Св. Марка, черт знает где, в Моабите, что ли.
Курдюмовы так и остались бедняками, а он и Берг с тех пор
несколько разбогатели; теперь, когда в витрине магазина мужских
вещей появлялся галстук, дымно цветистый,-- скажем, как
закатное облако,-- сразу в дюжине экземпляров, и точь-в-точь
таких же цветов платки,-- тоже в дюжине экземпляров,-- то Антон
Петрович покупал этот модный галстук и модный
дни Директории, благо и тогдашние женские платья были тоже
нательные, и оркестры тоже-- негритянские. Мода через века
дышит: купол кринолина в середине прошлого века -- это полный
вздох моды, потом опять выдох,-- сужающиеся юбки, тесные танцы.
В конце концов, наши танцы очень естественны и довольно
невинны, а иногда,-- в лондонских бальных залах,-- совершенно
изящны в своем однообразии. Помнишь, как Пушкин написал о
вальсе: "однообразный и безумный", Ведь это все то же. Что же
касается падения нравов... Знаешь ли, что я нашел в записках
господина д'Агрикура? "Я ничего не видал более развратного, чем
менуэт, который у нас изволят танцевать".
И вот, в здешних кабачках я люблю глядеть, как "чета
мелькает за четой", как играют простым человеческим весельем
забавно подведенные глаза, как переступают, касаясь Друг друга,
черные и светлые ноги,-- а за дверью-- моя верная, моя одинокая
ночь, влажные отблески, гудки автомобилей, порывы высокого
ветра.
В такую ночь на православном кладбище, далеко за городом,
покончила с собой на могиле недавно умершего мужа
семидесятилетняя старушка. Утром я случайно побывал там, и
сторож, тяжкий калека на костылях, скрипевших при каждом
размахе тела, показал мне белый невысокий крест, на котором
старушка повесилась, и приставшие желтые ниточки там, где
натерла веревка ("новенькая",-- сказал он мягко). Но
таинственнее и прелестнее всего были серповидные следы,
оставленные ее маленькими, словно детскими, каблучками в сырой
земле у подножья. "Потопталась маленько, а так,-- чисто",
заметил спокойно сторож,-- и, взглянув на ниточки, на ямки, я
вдруг понял, что есть детская улыбка в смерти.
Быть может, друг мой, и пишу я все это письмо только для
того, чтобы рассказать тебе об этой легкой и нежной смерти. Так
разрешилась берлинская ночь,
Слушай, я совершенно счастлив. Счастье мое -- вызов.
Блуждая по улицам, по площадям, по набережным вдоль канала,--
рассеянно чувствуя губы сырости сквозь дырявые подошвы,-- я с
гордостью несу свое необъяснимое счастье. Прокатят века,--
школьники будут скучать над историей наших потрясений,-- все
пройдет, все пройдет, но счастье мое, милый друг, счастье мое
останется,-- в мокром отражении фонаря, в осторожном повороте
каменных ступеней, спускающихся в черные воды канала, в улыбке
танцующей четы, во всем, чем Бог окружает так щедро
человеческое одиночество.
Владимир Набоков. Подлец
1
Проклятый день, в который Антон Петрович познакомился с
Бергом, существовал только теоретически: память не прилепила к
нему вовремя календарной наклейки, и теперь найти этот день
было невозможно. Грубо говоря, случилось это прошлой зимой:
Берг поднялся из небытия, поклонился и опустился опять,-- но
уже не в прежнее небытие, а в кресло. Было это у Курдюмовых, и
жили они на улице Св. Марка, черт знает где, в Моабите, что ли.
Курдюмовы так и остались бедняками, а он и Берг с тех пор
несколько разбогатели; теперь, когда в витрине магазина мужских
вещей появлялся галстук, дымно цветистый,-- скажем, как
закатное облако,-- сразу в дюжине экземпляров, и точь-в-точь
таких же цветов платки,-- тоже в дюжине экземпляров,-- то Антон
Петрович покупал этот модный галстук и модный