ано,-- упоительнейший рассвет в
мире не может мне заменить часы сладкого утреннего сна,-- и
поэтому я только хмуро кивнул, когда старичок обратился ко мне:
"Вы тоже вылезаете в...?" И он назвал большой город, куда мы
должны были приехать через десять-- пятнадцать минут.
Березы вдруг рассеялись, полдюжины домишек посыпали с
холма, едва второпях не попав под поезд, затем прошагала,
блистая стеклами, огромная багровая фабрика, чей-то шоколад
окликнул нас с пятисаженного объявления, опять фабричный
корпус, стекла, трубы, одним словом, происходило все то, что
происходит, когда подъезжаешь к большому городу. Но вот, к
нашему удивлению, поезд судорожно затормозил и остановился на
пустынном полустанке, где, казалось бы, экспрессу нечего
делать. Меня удивило и то, что на платформе стоят несколько
полицейских. Я опустил оконную раму и высунулся.-- "Закройте
окно",-- вежливо сказал один из них. Люди в коридоре
заволновались. Прошел кондуктор; я спросил, в чем дело. "В
поезде находится преступник",-- ответил он и кратко объяснил на
ходу, что в городе, через который мы проезжали ночью, случилось
накануне убийство,-- муж застрелил жену и ее любовника. Дамы
ахнули, старичок покачал головой. В коридор вошли двое
полицейских и краснощекий кругленький сыщик в котелке, похожий
на букмекера. Меня попросили вернуться в купе. Полицейские
остались стоять в коридоре, а сыщик принялся обходить
отделения. Я показал ему паспорт. Он скользнул рыжими глазами
по моему лицу и отдал мне бумаги. Мы стояли в тесном купе, на
верхней койке неподвижно лежала темная, завернутая с головой
фигура. "Вы можете выйти",-- сказал мне сыщик и протянул руку
наверх на койку, "Ваши бумаги, пожалуйста". Фигура в одеяле
храпела. Стоя у открытой двери, я слушал этот храп, и мне
казалось, что в нем еще просвистывают отзвуки ночных рыданий.
"Пожалуйста, проснитесь",-- громче сказал сыщик и каким-то
профессиональным жестом дернул за край серого одеяла, у шеи
спящего. Тот шевельнулся, но продолжал храпеть. Сыщик потряс
его за плечо. Мне стало не по себе, я отвернулся и принялся
глядеть в коридорное окно, но ничего не видел, а всем
существом слушал, что происходит в купе.
И представьте себе, я не услышал ровно ничего особенного.
Сонно заворчал человек на верхней койке, сыщик отчетливо
потребовал документы, отчетливо поблагодарил, вышел из купе,
вошел в следующее. Вот и все. А ведь казалось, как вышло бы
великолепно,-- с точки зрения писателя, конечно,-- если бы
рыдающий пассажир с недобрыми ногами оказался убийцей, как
великолепно можно было бы объяснить его ночные слезы,-- и,
главное, как великолепно все бы это уложилось в рамки моего
ночного путешествия, в рамки короткого рассказа. Но,
по-видимому, замысел автора, замысел жизни, был и в этом
случае, как и всегда, стократ великолепнее.
Писатель вздохнул и замолк, посасывая давно потухшую,
вконец разжеванную и замусленную папиросу. Критик глядел на
него добрыми глазами.
-- Признайтесь,-- опять заговорил писатель,-- вы были
уверены, начиная с той минуты, когда я упомянул о полицейских
на полустанке, что мой рыдающий пассажир -- преступник?
-- Я знаю вашу манеру,-- сказал критик, кончиками пальцев
коснувшись плеча собеседника и, свойственным ему жестом, сразу
от
мире не может мне заменить часы сладкого утреннего сна,-- и
поэтому я только хмуро кивнул, когда старичок обратился ко мне:
"Вы тоже вылезаете в...?" И он назвал большой город, куда мы
должны были приехать через десять-- пятнадцать минут.
Березы вдруг рассеялись, полдюжины домишек посыпали с
холма, едва второпях не попав под поезд, затем прошагала,
блистая стеклами, огромная багровая фабрика, чей-то шоколад
окликнул нас с пятисаженного объявления, опять фабричный
корпус, стекла, трубы, одним словом, происходило все то, что
происходит, когда подъезжаешь к большому городу. Но вот, к
нашему удивлению, поезд судорожно затормозил и остановился на
пустынном полустанке, где, казалось бы, экспрессу нечего
делать. Меня удивило и то, что на платформе стоят несколько
полицейских. Я опустил оконную раму и высунулся.-- "Закройте
окно",-- вежливо сказал один из них. Люди в коридоре
заволновались. Прошел кондуктор; я спросил, в чем дело. "В
поезде находится преступник",-- ответил он и кратко объяснил на
ходу, что в городе, через который мы проезжали ночью, случилось
накануне убийство,-- муж застрелил жену и ее любовника. Дамы
ахнули, старичок покачал головой. В коридор вошли двое
полицейских и краснощекий кругленький сыщик в котелке, похожий
на букмекера. Меня попросили вернуться в купе. Полицейские
остались стоять в коридоре, а сыщик принялся обходить
отделения. Я показал ему паспорт. Он скользнул рыжими глазами
по моему лицу и отдал мне бумаги. Мы стояли в тесном купе, на
верхней койке неподвижно лежала темная, завернутая с головой
фигура. "Вы можете выйти",-- сказал мне сыщик и протянул руку
наверх на койку, "Ваши бумаги, пожалуйста". Фигура в одеяле
храпела. Стоя у открытой двери, я слушал этот храп, и мне
казалось, что в нем еще просвистывают отзвуки ночных рыданий.
"Пожалуйста, проснитесь",-- громче сказал сыщик и каким-то
профессиональным жестом дернул за край серого одеяла, у шеи
спящего. Тот шевельнулся, но продолжал храпеть. Сыщик потряс
его за плечо. Мне стало не по себе, я отвернулся и принялся
глядеть в коридорное окно, но ничего не видел, а всем
существом слушал, что происходит в купе.
И представьте себе, я не услышал ровно ничего особенного.
Сонно заворчал человек на верхней койке, сыщик отчетливо
потребовал документы, отчетливо поблагодарил, вышел из купе,
вошел в следующее. Вот и все. А ведь казалось, как вышло бы
великолепно,-- с точки зрения писателя, конечно,-- если бы
рыдающий пассажир с недобрыми ногами оказался убийцей, как
великолепно можно было бы объяснить его ночные слезы,-- и,
главное, как великолепно все бы это уложилось в рамки моего
ночного путешествия, в рамки короткого рассказа. Но,
по-видимому, замысел автора, замысел жизни, был и в этом
случае, как и всегда, стократ великолепнее.
Писатель вздохнул и замолк, посасывая давно потухшую,
вконец разжеванную и замусленную папиросу. Критик глядел на
него добрыми глазами.
-- Признайтесь,-- опять заговорил писатель,-- вы были
уверены, начиная с той минуты, когда я упомянул о полицейских
на полустанке, что мой рыдающий пассажир -- преступник?
-- Я знаю вашу манеру,-- сказал критик, кончиками пальцев
коснувшись плеча собеседника и, свойственным ему жестом, сразу
от