щущал ее тяжесть. Как я ни старался представить себе
облик моего ночного спутника, все у меня торчал перед глазами
этот крупный ноготь, блестевший синеватым перламутром сквозь
дырку шерстяного носка. Вообще странно, конечно, что такие
пустяки могли меня волновать,-- "о ведь, с другой стороны, не
есть ли всякий писатель именно человек, волнующийся по
пустякам? Как бы то ни было, сон ко мне не шел. Я
прислушивался,-- не храпит ли мой неведомый пассажир? Мне
показалось, что он не храпит, а стонет,-- но, как известно,
ночной колесный стук поощряет галлюцинации слуха. Однако я не
мог отделаться от впечатления, что там, надо мной, раздаются
какие-то необыкновенные звуки. Я слегка приподнялся. Звуки
стали яснее. Человек на верхней койке рыдал.
-- Как вы сказали?-- прервал критик.-- Рыдал? Так, так.
Простите, я не расслышал.-- И, снова уронив руки на колени и
склонив набок голову, он продолжал слушать рассказчика.
-- Да, он рыдал,-- и его рыдания были ужасны. Рыдания
душили его, он шумно выпускал воздух, как будто выпив залпом
литр воды, и за этим следовало быстрое всхлипывание с закрытым
ртом, какая-то страшная пародия на кудахтание,-- и опять
вдыхание, и опять мелкие рыдающие выдохи, но уже с открытым
ртом,-- судя по хахакающему звуку. И все это на шатком фоне
колесной стукотни, ставшей тем самым как бы движущейся
лестницей, по которой всходили и спускались его рыдания. Я
лежал не шевелясь и слушал,-- и при этом чувствовал, что у меня
в темноте преглупое лицо: всегда становится неловко, когда
рыдает чужой человек. А тут еще я был невольно связан с ним
тем, что мы лежим на двух полках, в одном и том же отделении, в
одном и том же безучастно мчавшемся поезде. И он не унимался,--
это ужасное трудное всхлипывание не отставало от меня: мы оба,
я -- внизу -- слушающий,-- он -- наверху -- рыдающий, летели
боком в ночную даль со скоростью восьмидесяти километров в час,
и только железнодорожная катастрофа могла бы рассечь нашу
невольную связь. Потом он как будто перестал,-- но только я
собрался уснуть, снова заклокотали его рыдания, и мне казалось
даже, что вперемежку со всхлипывающими вздохами он произносит
какие-то слова, нутряным голосом, животом. Он снова замолк,
только посапывал; и я лежал с закрытыми глазами и видел в
воображении его отвратительную ногу в клетчатом носке. Я
все-таки уснул, а в половине шестого утра проводник рванул
дверь, разбудил меня, и, сидя на койке, поминутно стукаясь
головой о край верхней койки, я стал поспешно одеваться.
Перед тем как выйти с чемоданами в коридор, я оглянулся на
верхнюю койку, но он лежал ко мне спиной, накрывшись с головой
одеялом. В коридоре было светло, солнце только что встало,
синяя, свежая тень поезда бежала по траве, по кустам,
изгибаясь, взлетала на скаты, рябила по стволам мелькающих
берез,-- и ослепительно просиял удлиненный прудок посредине
поля, медленно сузился, превратился в серебряную щель, и с
быстрым грохотом проскочил домик, шлагбаум, хлестнула хвостом
дорога,-- и опять замелькали пятнистым частоколом, от которого
кружилась голова, бесчисленные, солнцем испещренные березы.
Кроме меня, в коридоре стояли две заспанные, наскоро
покрашенные дамы и старичок в замшевых перчатках и дорожном
картузе. Я ненавижу вставать р
облик моего ночного спутника, все у меня торчал перед глазами
этот крупный ноготь, блестевший синеватым перламутром сквозь
дырку шерстяного носка. Вообще странно, конечно, что такие
пустяки могли меня волновать,-- "о ведь, с другой стороны, не
есть ли всякий писатель именно человек, волнующийся по
пустякам? Как бы то ни было, сон ко мне не шел. Я
прислушивался,-- не храпит ли мой неведомый пассажир? Мне
показалось, что он не храпит, а стонет,-- но, как известно,
ночной колесный стук поощряет галлюцинации слуха. Однако я не
мог отделаться от впечатления, что там, надо мной, раздаются
какие-то необыкновенные звуки. Я слегка приподнялся. Звуки
стали яснее. Человек на верхней койке рыдал.
-- Как вы сказали?-- прервал критик.-- Рыдал? Так, так.
Простите, я не расслышал.-- И, снова уронив руки на колени и
склонив набок голову, он продолжал слушать рассказчика.
-- Да, он рыдал,-- и его рыдания были ужасны. Рыдания
душили его, он шумно выпускал воздух, как будто выпив залпом
литр воды, и за этим следовало быстрое всхлипывание с закрытым
ртом, какая-то страшная пародия на кудахтание,-- и опять
вдыхание, и опять мелкие рыдающие выдохи, но уже с открытым
ртом,-- судя по хахакающему звуку. И все это на шатком фоне
колесной стукотни, ставшей тем самым как бы движущейся
лестницей, по которой всходили и спускались его рыдания. Я
лежал не шевелясь и слушал,-- и при этом чувствовал, что у меня
в темноте преглупое лицо: всегда становится неловко, когда
рыдает чужой человек. А тут еще я был невольно связан с ним
тем, что мы лежим на двух полках, в одном и том же отделении, в
одном и том же безучастно мчавшемся поезде. И он не унимался,--
это ужасное трудное всхлипывание не отставало от меня: мы оба,
я -- внизу -- слушающий,-- он -- наверху -- рыдающий, летели
боком в ночную даль со скоростью восьмидесяти километров в час,
и только железнодорожная катастрофа могла бы рассечь нашу
невольную связь. Потом он как будто перестал,-- но только я
собрался уснуть, снова заклокотали его рыдания, и мне казалось
даже, что вперемежку со всхлипывающими вздохами он произносит
какие-то слова, нутряным голосом, животом. Он снова замолк,
только посапывал; и я лежал с закрытыми глазами и видел в
воображении его отвратительную ногу в клетчатом носке. Я
все-таки уснул, а в половине шестого утра проводник рванул
дверь, разбудил меня, и, сидя на койке, поминутно стукаясь
головой о край верхней койки, я стал поспешно одеваться.
Перед тем как выйти с чемоданами в коридор, я оглянулся на
верхнюю койку, но он лежал ко мне спиной, накрывшись с головой
одеялом. В коридоре было светло, солнце только что встало,
синяя, свежая тень поезда бежала по траве, по кустам,
изгибаясь, взлетала на скаты, рябила по стволам мелькающих
берез,-- и ослепительно просиял удлиненный прудок посредине
поля, медленно сузился, превратился в серебряную щель, и с
быстрым грохотом проскочил домик, шлагбаум, хлестнула хвостом
дорога,-- и опять замелькали пятнистым частоколом, от которого
кружилась голова, бесчисленные, солнцем испещренные березы.
Кроме меня, в коридоре стояли две заспанные, наскоро
покрашенные дамы и старичок в замшевых перчатках и дорожном
картузе. Я ненавижу вставать р