по всему телу. Рванулся он,-- и зеленое платье
Клары поплыло, уменьшилось, превратилось в зеленый стеклянный
колпак лампы. Лампа качалась на висячем шнуре. А сам Марк лежал
под нею,-- и такая грузная боль давила на грудь, такая боль --
и ничего не видать, кроме зыбкой лампы,-- и в сердце упираются
ребра, мешают вздохнуть,-- и кто-то, перегнув ему ногу, ломает
ее, натужился, сейчас хряснет. Он рванулся опять,-- лампа
расплылась зеленым сиянием, и Марк увидел себя самого, поодаль,
сидящего рядом с Кларой -- и не успел увидеть, как уже сам
касался коленом ее теплой шелковой юбки. И Клара смеялась,
закинув голову.
Он захотел рассказать, что сейчас произошло, и, обращаясь
ко всем присутствующим, к веселому Адольфу, к сердитому
толстяку, с трудом проговорил:
-- Иностранец на реке совершает вышеуказанные молитвы...
Ему показалось, что он все объяснил, и, видимо, все
поняли... Клара, чуть надув губы, потрепала его по щеке:
-- Мой бедный... Ничего...
Он почувствовал, что устал, хочет спать. Обнял Клару за
шею, притянул, откинулся назад. И тогда опять хлынула боль, и
все стало ясно.
Марк лежал забинтованный, исковерканный, лампа не качалась
больше. Знакомый усатый толстяк, доктор в белом балахоне,
растерянно урча, заглядывал ему в зрачки.
И какая боль... Господи, сердце вот-вот наткнется на ребра
и лопнет... Господи, сейчас... Это глупо. Почему нет Клары...
Доктор поморщился и щелкнул языком.
А Марк уже не дышал, Марк ушел,-- в какие сны--
неизвестно.
Владимир Набоков. Картофельный эльф
1
А на самом деле имя его было Фредерик Добсон. Приятелю
своему, фокуснику, он рассказывал о себе так:
"Кто в Бристоле не знал детского портного Добсона? Я --
сын его. Горжусь этим только из упрямства. Надо вам сказать,
что отец мой пил, как старый кит. Однажды, незадолго до моего
рождения, он, пожираемый джином, сунул матери моей в постель
эдакую, знаете, восковую фигуру,-- матросика, лицо херувима и
первые длинные штаны. Бедняжка чудом не выкинула... Вы сами
понимаете что все это я знаю понаслышке,-- но, если мне не
наврали добрые люди, вот, кажется, тайная причина того, что..."
И Фред Добсон печально и добродушно разводил ладошками.
Фокусник со своей обычной мечтательной улыбкой наклонялся, брал
Фреда на руки и, вздохнув, ставил его на верхушку шкафа, где
Картофельный Эльф, покорно свернувшись в клубок, начинал тихо
почихивать и скулить.
Было ему двадцать лет от роду, весил он около десяти
килограммов, а рост его превышал лишь на несколько сантиметров
рост знаменитого швейцарского карлика Циммермана, по прозванию
Принц Бальтазар. Как и коллега Циммерман, Фред был отлично
сложен, и,-- если бы не морщинки на круглом лбу и вокруг
прищуренных глаз, да еще этот общий немного жуткий вид
напряженности, словно он крепился, чтобы не расти,-- карлик бы
совсем походил на тихого восьмилетнего мальчика. Волосы его
цвета влажной соломы были прилизаны и разделены ровной нитью
пробора, который шел как раз посредине головы, чтобы вступить в
хитрый договор с макушкой. Ходил Фред легко, держался свободно
и недурно танцевал, но первый же антрепренер, занявшийся им,
счел нужным отяжелить смешным эпитетом понятие "эльфа", когда
взглянул на толстый нос, завещанный карлику его полнокровным
озорным отц
Клары поплыло, уменьшилось, превратилось в зеленый стеклянный
колпак лампы. Лампа качалась на висячем шнуре. А сам Марк лежал
под нею,-- и такая грузная боль давила на грудь, такая боль --
и ничего не видать, кроме зыбкой лампы,-- и в сердце упираются
ребра, мешают вздохнуть,-- и кто-то, перегнув ему ногу, ломает
ее, натужился, сейчас хряснет. Он рванулся опять,-- лампа
расплылась зеленым сиянием, и Марк увидел себя самого, поодаль,
сидящего рядом с Кларой -- и не успел увидеть, как уже сам
касался коленом ее теплой шелковой юбки. И Клара смеялась,
закинув голову.
Он захотел рассказать, что сейчас произошло, и, обращаясь
ко всем присутствующим, к веселому Адольфу, к сердитому
толстяку, с трудом проговорил:
-- Иностранец на реке совершает вышеуказанные молитвы...
Ему показалось, что он все объяснил, и, видимо, все
поняли... Клара, чуть надув губы, потрепала его по щеке:
-- Мой бедный... Ничего...
Он почувствовал, что устал, хочет спать. Обнял Клару за
шею, притянул, откинулся назад. И тогда опять хлынула боль, и
все стало ясно.
Марк лежал забинтованный, исковерканный, лампа не качалась
больше. Знакомый усатый толстяк, доктор в белом балахоне,
растерянно урча, заглядывал ему в зрачки.
И какая боль... Господи, сердце вот-вот наткнется на ребра
и лопнет... Господи, сейчас... Это глупо. Почему нет Клары...
Доктор поморщился и щелкнул языком.
А Марк уже не дышал, Марк ушел,-- в какие сны--
неизвестно.
Владимир Набоков. Картофельный эльф
1
А на самом деле имя его было Фредерик Добсон. Приятелю
своему, фокуснику, он рассказывал о себе так:
"Кто в Бристоле не знал детского портного Добсона? Я --
сын его. Горжусь этим только из упрямства. Надо вам сказать,
что отец мой пил, как старый кит. Однажды, незадолго до моего
рождения, он, пожираемый джином, сунул матери моей в постель
эдакую, знаете, восковую фигуру,-- матросика, лицо херувима и
первые длинные штаны. Бедняжка чудом не выкинула... Вы сами
понимаете что все это я знаю понаслышке,-- но, если мне не
наврали добрые люди, вот, кажется, тайная причина того, что..."
И Фред Добсон печально и добродушно разводил ладошками.
Фокусник со своей обычной мечтательной улыбкой наклонялся, брал
Фреда на руки и, вздохнув, ставил его на верхушку шкафа, где
Картофельный Эльф, покорно свернувшись в клубок, начинал тихо
почихивать и скулить.
Было ему двадцать лет от роду, весил он около десяти
килограммов, а рост его превышал лишь на несколько сантиметров
рост знаменитого швейцарского карлика Циммермана, по прозванию
Принц Бальтазар. Как и коллега Циммерман, Фред был отлично
сложен, и,-- если бы не морщинки на круглом лбу и вокруг
прищуренных глаз, да еще этот общий немного жуткий вид
напряженности, словно он крепился, чтобы не расти,-- карлик бы
совсем походил на тихого восьмилетнего мальчика. Волосы его
цвета влажной соломы были прилизаны и разделены ровной нитью
пробора, который шел как раз посредине головы, чтобы вступить в
хитрый договор с макушкой. Ходил Фред легко, держался свободно
и недурно танцевал, но первый же антрепренер, занявшийся им,
счел нужным отяжелить смешным эпитетом понятие "эльфа", когда
взглянул на толстый нос, завещанный карлику его полнокровным
озорным отц