тарушка, раскрасневшись, напыжившись, глядела то в глаза ему,
то на открытки, суетливо, напряженно работая бровями, как
делает старый извозчик, всем телом своим подгоняющий клячу. Но
не успел немец выбрать, как его жена пожала плечом, оттянула
его за рукав,-- и тогда-то заметил я, что она на тебя похожа,--
сходство было не в чертах, не в одежде,-- а вот в этой
брезгливой недоброй ужимке, в этом скользком и равнодушном
взгляде. И оба они пошли дальше, ничего не купивши,-- а
старушка только улыбнулась, вставила обратно открытки,
углубилась опять в свою красную книгу. Мне незачем было дольше
ждать. Я пошел прочь по вечереющим улицам, заглядывал в лица
прохожим, ловил улыбки, изумительные маленькие движения,-- вот
прыгает косица девчонки, бросающей мячик о стену, вот
отразилась божественная печаль в лиловатом овальном глазу у
лошади: ловил я и собирал все это, и крупные, косые капли дождя
учащались, и вспомнился мне прохладный уют моей мастерской,
вылепленные мною мышцы, лбы и пряди волос, и в пальцах я ощутил
мягкую щекотку мысли, начинающей творить.
Стемнело. Летал дождь. Ветер бурно встречал меня на
поворотах. А потом лязгнул и просиял янтарными стеклами
трамвайный вагон, полный черных силуэтов,-- и я вскочил на
ходу, стал вытирать руки, мокрые от дождя.
В вагоне люди сидели нахохлясь, сонно покачиваясь. Черные
стекла были в мелких, частых каплях дождя, будто сплошь
подернутое бисером звезд ночное небо. Гремели мы вдоль улицы,
обсаженной шумными каштанами, и мне все казалось, что влажные
ветви хлещут по окнам. А когда трамвай останавливался, то
слышно было, как стукались наверху об крышу срываемые ветром
каштаны: ток -- и опять, упруго и нежно: ток... ток... Трамвай
трезвонил и трогался, и в мокрых стеклах дробился блеск
фонарей, и я ждал с чувством пронзительного счастия повторения
тех высоких и кротких звуков. Удар тормоза, остановка,-- и
снова одиноко падал круглый каштан,-- погодя падал я второй,
стукаясь и катясь по крыше: ток... ток...
Владимир Набоков. Катастрофа
В зеркальную мглу улицы убегал последний трамвай, и над
ним, по проволоке, с треском и трепетом стремилась вдаль
бенгальская искра, лазурная звезда.
-- Что ж, поплетемся пешком, хотя ты очень пьян, Марк,
очень пьян...
Искра потухла. Крыши под луной лоснились: серебряные углы,
косые провалы мрака.
Сквозь темный блеск шел он домой,-- Марк Штандфусс,
приказчик, полубог, светловолосый Марк, счастливец в высоком
крахмальном воротнике. Над белой полоской. сзади, волосы
кончались смешным неподстриженным хвостиком, как у мальчика. За
этот хвостик Клара и полюбила его,-- да, клялась, что любит,
что забыла стройного, нищего иностранца, снимавшего в прошлом
году комнату у госпожи Гайзе, ее матери.
-- И все-таки, Марк, ты пьян...
Сегодня друзья чествовали пивом и песнями Марка и рыжую,
бледную Клару,-- а через неделю будет их свадьба, и потом до
конца жизни -- счастье и тишина, и ночью рыжий пожар,
рассыпанный по подушке, а утром -- опять тихий смех, зеленое
платье, прохлада оголенных рук.
Посреди площади-- черный вигвам, красный огонек: починяют
рельсы. Он вспомнил, как сегодня целовал ее под короткий рукав,
в тот трогательный след, что остался от прививки оспы. И теперь
шел домой, пошатываяс
то на открытки, суетливо, напряженно работая бровями, как
делает старый извозчик, всем телом своим подгоняющий клячу. Но
не успел немец выбрать, как его жена пожала плечом, оттянула
его за рукав,-- и тогда-то заметил я, что она на тебя похожа,--
сходство было не в чертах, не в одежде,-- а вот в этой
брезгливой недоброй ужимке, в этом скользком и равнодушном
взгляде. И оба они пошли дальше, ничего не купивши,-- а
старушка только улыбнулась, вставила обратно открытки,
углубилась опять в свою красную книгу. Мне незачем было дольше
ждать. Я пошел прочь по вечереющим улицам, заглядывал в лица
прохожим, ловил улыбки, изумительные маленькие движения,-- вот
прыгает косица девчонки, бросающей мячик о стену, вот
отразилась божественная печаль в лиловатом овальном глазу у
лошади: ловил я и собирал все это, и крупные, косые капли дождя
учащались, и вспомнился мне прохладный уют моей мастерской,
вылепленные мною мышцы, лбы и пряди волос, и в пальцах я ощутил
мягкую щекотку мысли, начинающей творить.
Стемнело. Летал дождь. Ветер бурно встречал меня на
поворотах. А потом лязгнул и просиял янтарными стеклами
трамвайный вагон, полный черных силуэтов,-- и я вскочил на
ходу, стал вытирать руки, мокрые от дождя.
В вагоне люди сидели нахохлясь, сонно покачиваясь. Черные
стекла были в мелких, частых каплях дождя, будто сплошь
подернутое бисером звезд ночное небо. Гремели мы вдоль улицы,
обсаженной шумными каштанами, и мне все казалось, что влажные
ветви хлещут по окнам. А когда трамвай останавливался, то
слышно было, как стукались наверху об крышу срываемые ветром
каштаны: ток -- и опять, упруго и нежно: ток... ток... Трамвай
трезвонил и трогался, и в мокрых стеклах дробился блеск
фонарей, и я ждал с чувством пронзительного счастия повторения
тех высоких и кротких звуков. Удар тормоза, остановка,-- и
снова одиноко падал круглый каштан,-- погодя падал я второй,
стукаясь и катясь по крыше: ток... ток...
Владимир Набоков. Катастрофа
В зеркальную мглу улицы убегал последний трамвай, и над
ним, по проволоке, с треском и трепетом стремилась вдаль
бенгальская искра, лазурная звезда.
-- Что ж, поплетемся пешком, хотя ты очень пьян, Марк,
очень пьян...
Искра потухла. Крыши под луной лоснились: серебряные углы,
косые провалы мрака.
Сквозь темный блеск шел он домой,-- Марк Штандфусс,
приказчик, полубог, светловолосый Марк, счастливец в высоком
крахмальном воротнике. Над белой полоской. сзади, волосы
кончались смешным неподстриженным хвостиком, как у мальчика. За
этот хвостик Клара и полюбила его,-- да, клялась, что любит,
что забыла стройного, нищего иностранца, снимавшего в прошлом
году комнату у госпожи Гайзе, ее матери.
-- И все-таки, Марк, ты пьян...
Сегодня друзья чествовали пивом и песнями Марка и рыжую,
бледную Клару,-- а через неделю будет их свадьба, и потом до
конца жизни -- счастье и тишина, и ночью рыжий пожар,
рассыпанный по подушке, а утром -- опять тихий смех, зеленое
платье, прохлада оголенных рук.
Посреди площади-- черный вигвам, красный огонек: починяют
рельсы. Он вспомнил, как сегодня целовал ее под короткий рукав,
в тот трогательный след, что остался от прививки оспы. И теперь
шел домой, пошатываяс