нет. Журнал бессеребреный, идеалистический--
такие, увы, погибают.
-- Но как же, как же! -- крикнул Илья Борисович, всплеснув
руками.-- Ведь они одобрили мою вещь, ведь они хотели бы ее
напечатать!.. -- Да не повезло,-- равнодушным голосом произнес
Евфратский.-- А скажите, Илья Борисович..-- и он заговорил о
другом. Ночью Илья Борисович плотно подумал, кое-что сам с
собой обсудил и. позвонив утром Евфратскому, поставил ему
некоторые вопросы финансового свойства. Евфратский отвечал
вяло, но черезвычайно точно. Илья Борисович подумал еще, и на
следующий день сделал Евфратскому
предложение для передачи "Ариону". Предложение было
принято, и Илья Борисович перевел в Париж некоторую сумму. В
ответ на это он получил письмо с выражением нашей живейшей
благодарности и с сообщением, что вторая книга выйдет через
месяц. Постскриптум заключал вежливую просьбу: "Позвольте нам
подписать роман не И. Анненский, как Вы предлагаете, а Илья
Анненский". "Вы совершенно правы,-- ответил Илья Борисович.-- Я
просто не знал, что уже есть литератор, пишущий под этим
именем. Радуюсь, что мой роман увидит у Вас свет. Будьте
добреньки, как только выйдет журнал, вышлите мне пять
экземпляров". (Он имел в виду старуху-родственницу и двух-трех
деловых знакомых. Сын по-русски не читал.)
Тут начался период в жизни Ильи Борисовича, который
острословы обозначили коротким термином "кстати". То в книжной
лавке, то на каком-нибудь собрании, то просто на улице,
подходил к вам с приветом ("A! Как живете?") малознакомый,
приятный и солидный на вид господин в роговых очках, заводил с
вами разговор о том и о сем, заметно переходил от того и сего к
литературе и вдруг говорил: "Кстати..."; при этом его рука
судорожно ныряла за пазуху и мгновенно извлекала письмо, "Вот,
кстати, что мне пишет Галатов -- знаете? Галатов, русский
Джойс". Вы берете письмо и читаете: "...редакция в полном
восторге... наших классиков... украшением..." "Спутал мое
отчество,-- говорит Илья Борисович с добродушным смешком.--
Знаете-- писатель... Рассеянный... А журнал выйдет в сентябре,
прочтете мою вещицу). И спрятав письмо, он прощается с вами и
озабоченно спешит дальше.
Литературные неудачники, мелкие журналисты, корреспонденты
каких-то бывших газет измывались над ним с диким
сладострастием. С таким гиком великовозрастное хулиганье мучит
кошку, с таким огоньком в глазах немолодой, несчастливый в
наслаждениях мужчина рассказывает гнусный анекдот. Глумились,
разумеется, за его спиной, но громко, развязно, совершенно не
опасаясь превосходной акустики в местах сплетен. Вероятно до
тетеревиного слуха Ильи Борисовича не доходило ничего. Он
расцвел, он ходил новой, беллетристической походкой, он стал
писать сыну по-русски с подстрочным немецким переводом
большинства слов. В конторе уже знали, что Илья Борисович не
только превосходный человек, но еще Schriftsteller (Писатель
(нем.)), и некоторые из знакомых коммерсантов поверяли
ему любовные свои тайны; "Вот вы опишите..." К нему, почуяв
некий теплый ветерок, стала шляться изо дня в день -- кто с
черного хода, кто с парадного -- разноцветная нищета. С ним был
почтителен не один известный в эмиграции человек. Да что
говорить -- Илья Борисович оказался и впрямь окруженным
уважением
такие, увы, погибают.
-- Но как же, как же! -- крикнул Илья Борисович, всплеснув
руками.-- Ведь они одобрили мою вещь, ведь они хотели бы ее
напечатать!.. -- Да не повезло,-- равнодушным голосом произнес
Евфратский.-- А скажите, Илья Борисович..-- и он заговорил о
другом. Ночью Илья Борисович плотно подумал, кое-что сам с
собой обсудил и. позвонив утром Евфратскому, поставил ему
некоторые вопросы финансового свойства. Евфратский отвечал
вяло, но черезвычайно точно. Илья Борисович подумал еще, и на
следующий день сделал Евфратскому
предложение для передачи "Ариону". Предложение было
принято, и Илья Борисович перевел в Париж некоторую сумму. В
ответ на это он получил письмо с выражением нашей живейшей
благодарности и с сообщением, что вторая книга выйдет через
месяц. Постскриптум заключал вежливую просьбу: "Позвольте нам
подписать роман не И. Анненский, как Вы предлагаете, а Илья
Анненский". "Вы совершенно правы,-- ответил Илья Борисович.-- Я
просто не знал, что уже есть литератор, пишущий под этим
именем. Радуюсь, что мой роман увидит у Вас свет. Будьте
добреньки, как только выйдет журнал, вышлите мне пять
экземпляров". (Он имел в виду старуху-родственницу и двух-трех
деловых знакомых. Сын по-русски не читал.)
Тут начался период в жизни Ильи Борисовича, который
острословы обозначили коротким термином "кстати". То в книжной
лавке, то на каком-нибудь собрании, то просто на улице,
подходил к вам с приветом ("A! Как живете?") малознакомый,
приятный и солидный на вид господин в роговых очках, заводил с
вами разговор о том и о сем, заметно переходил от того и сего к
литературе и вдруг говорил: "Кстати..."; при этом его рука
судорожно ныряла за пазуху и мгновенно извлекала письмо, "Вот,
кстати, что мне пишет Галатов -- знаете? Галатов, русский
Джойс". Вы берете письмо и читаете: "...редакция в полном
восторге... наших классиков... украшением..." "Спутал мое
отчество,-- говорит Илья Борисович с добродушным смешком.--
Знаете-- писатель... Рассеянный... А журнал выйдет в сентябре,
прочтете мою вещицу). И спрятав письмо, он прощается с вами и
озабоченно спешит дальше.
Литературные неудачники, мелкие журналисты, корреспонденты
каких-то бывших газет измывались над ним с диким
сладострастием. С таким гиком великовозрастное хулиганье мучит
кошку, с таким огоньком в глазах немолодой, несчастливый в
наслаждениях мужчина рассказывает гнусный анекдот. Глумились,
разумеется, за его спиной, но громко, развязно, совершенно не
опасаясь превосходной акустики в местах сплетен. Вероятно до
тетеревиного слуха Ильи Борисовича не доходило ничего. Он
расцвел, он ходил новой, беллетристической походкой, он стал
писать сыну по-русски с подстрочным немецким переводом
большинства слов. В конторе уже знали, что Илья Борисович не
только превосходный человек, но еще Schriftsteller (Писатель
(нем.)), и некоторые из знакомых коммерсантов поверяли
ему любовные свои тайны; "Вот вы опишите..." К нему, почуяв
некий теплый ветерок, стала шляться изо дня в день -- кто с
черного хода, кто с парадного -- разноцветная нищета. С ним был
почтителен не один известный в эмиграции человек. Да что
говорить -- Илья Борисович оказался и впрямь окруженным
уважением