рдь и небеса блещут божественной
красотой, ибо я тебя люблю...
-- Сильное место,-- сказал Евфратский.-- Очень сильное.
-- Что -- не скучно? -- спросил Илья Борисович, взглянув
поверх роговых очков.-- А? Вы прямо скажите...
-- Она, вероятно, ему отдастся,-- предположил Евфратский.
-- Мимо, читатель, мимо,-- ответил Илья Борисович (в
смысле "пальцем в небо"), улыбнулся не без лукавства, слегка
встряхнул рукописью, поудобнее скрестил полные ляжки и
продолжал чтение.
Он читал Евфратскому роман небольшими порциями по мере
производства. Евфратский, как-то раз нагрянувший к нему по
случаю концерта, на который продавал билеты, был журналист с
именем -- вернее, с дюжиной псевдонимов: до тех пор Илья
Борисович водил знакомство только в немецкой индустриальной
среде, но уже теперь, посещая собрания, доклады, мелкие
спектакли, знал в лицо кое-кого из так называемой пишущей
братии, с Евфратским же очень подружился и ценил мнение его,
как стилиста, хотя стиль у Евфратского был известно какой:
злободневный. Илья Борисович часто звал его к себе, они пили
коньяк и говорили о литературе-- точнее, говорил хозяин, а
гость жадно копил впечатления, чтобы потом ими развлекать
приятелей. Правда, в литературе у Ильи Борисовича был вкус
несколько тяжеловатый. Пушкина он, конечно, признавал, но знал
его более по операм, вообще находил его "олимпически спокойным
и неспособным волновать". Из всей поэзии он наизусть помнил
только "Море" Вейнберга и одно стихотворение Скитальца, где
рифмуется "повешен" и "замешан". Любил ли Илья Борисович
подтрунить над декадентами? Да, любил, но ведь, с другой
стороны, он сам честно оговаривался, что в стихах мало смыслит.
Зато о русской прозе он рассуждал охотно, с жаром -- уважал
Лугового, ценил Короленко, находил, что Арцыбашев развращает
молодежь... О беллетристике поновее он говорил, разводя руками:
"Скучно пишут!", чем повергал Евфратского в какой-то тихий
экстаз.
-- Писатель должен быть с душой,-- твердил Илья
Борисович,-- участлив, отзывчив, справедлив. Я может быть
пустяк, ничтожество, но у меня есть свое кредо. Пускай хоть
одно мое писательское слово западет кому-нибудь в душу...-- И
Евфратский мутными глазами смотрел на него, предвкушая с
мучительной нежностью завтрашний мимический пересказ, утробный
гогот того, чревовещательный писк этого...
И вот настал день, когда черновик романа был окончен. На
предложение Евфратского пойти посидеть в кафе Илья Борисович
ответил с таинственной вескостью: -- Не могу. Я полирую слог.
Полировка состояла в том, что, ополчившись на слово
"молодая", попадавшееся слишком часто, он заменил его там и сям
словом "юная", которое произносил как будто в нем два "эн";
"юнная".
Через день, вечером, в кафе. Красный диванчик. Двое. По
виду скажешь: дельцы. Один-- солидный, осанистый, некурящий, с
выражением доброты и доверия на полном лице; другой -- тощий,
густобровый, с двумя брезгливыми складками, идущими от рысьих
ноздрей к опущенным углам рта, из которого косо торчит еще
незажженная папироса. Тихий голос первого:
-- Конец я написал одним порывом. Он умирает, да,
умирает...
Молчание. Красный диванчик мягок. За окном проплывает, как
рыба в аквариуме, насквозь освещенный трамвай.
Евфратский щелкну
красотой, ибо я тебя люблю...
-- Сильное место,-- сказал Евфратский.-- Очень сильное.
-- Что -- не скучно? -- спросил Илья Борисович, взглянув
поверх роговых очков.-- А? Вы прямо скажите...
-- Она, вероятно, ему отдастся,-- предположил Евфратский.
-- Мимо, читатель, мимо,-- ответил Илья Борисович (в
смысле "пальцем в небо"), улыбнулся не без лукавства, слегка
встряхнул рукописью, поудобнее скрестил полные ляжки и
продолжал чтение.
Он читал Евфратскому роман небольшими порциями по мере
производства. Евфратский, как-то раз нагрянувший к нему по
случаю концерта, на который продавал билеты, был журналист с
именем -- вернее, с дюжиной псевдонимов: до тех пор Илья
Борисович водил знакомство только в немецкой индустриальной
среде, но уже теперь, посещая собрания, доклады, мелкие
спектакли, знал в лицо кое-кого из так называемой пишущей
братии, с Евфратским же очень подружился и ценил мнение его,
как стилиста, хотя стиль у Евфратского был известно какой:
злободневный. Илья Борисович часто звал его к себе, они пили
коньяк и говорили о литературе-- точнее, говорил хозяин, а
гость жадно копил впечатления, чтобы потом ими развлекать
приятелей. Правда, в литературе у Ильи Борисовича был вкус
несколько тяжеловатый. Пушкина он, конечно, признавал, но знал
его более по операм, вообще находил его "олимпически спокойным
и неспособным волновать". Из всей поэзии он наизусть помнил
только "Море" Вейнберга и одно стихотворение Скитальца, где
рифмуется "повешен" и "замешан". Любил ли Илья Борисович
подтрунить над декадентами? Да, любил, но ведь, с другой
стороны, он сам честно оговаривался, что в стихах мало смыслит.
Зато о русской прозе он рассуждал охотно, с жаром -- уважал
Лугового, ценил Короленко, находил, что Арцыбашев развращает
молодежь... О беллетристике поновее он говорил, разводя руками:
"Скучно пишут!", чем повергал Евфратского в какой-то тихий
экстаз.
-- Писатель должен быть с душой,-- твердил Илья
Борисович,-- участлив, отзывчив, справедлив. Я может быть
пустяк, ничтожество, но у меня есть свое кредо. Пускай хоть
одно мое писательское слово западет кому-нибудь в душу...-- И
Евфратский мутными глазами смотрел на него, предвкушая с
мучительной нежностью завтрашний мимический пересказ, утробный
гогот того, чревовещательный писк этого...
И вот настал день, когда черновик романа был окончен. На
предложение Евфратского пойти посидеть в кафе Илья Борисович
ответил с таинственной вескостью: -- Не могу. Я полирую слог.
Полировка состояла в том, что, ополчившись на слово
"молодая", попадавшееся слишком часто, он заменил его там и сям
словом "юная", которое произносил как будто в нем два "эн";
"юнная".
Через день, вечером, в кафе. Красный диванчик. Двое. По
виду скажешь: дельцы. Один-- солидный, осанистый, некурящий, с
выражением доброты и доверия на полном лице; другой -- тощий,
густобровый, с двумя брезгливыми складками, идущими от рысьих
ноздрей к опущенным углам рта, из которого косо торчит еще
незажженная папироса. Тихий голос первого:
-- Конец я написал одним порывом. Он умирает, да,
умирает...
Молчание. Красный диванчик мягок. За окном проплывает, как
рыба в аквариуме, насквозь освещенный трамвай.
Евфратский щелкну