осто,
но зато он плохо справлялся с житейскими подробностями, как
например открывание и закрывание дверей или рукопожатия, когда
в комнате много действующих лиц и один или двое здороваются со
многими. При этом Илья Борисович постоянно воевал с
местоимениями, например с "она", которое норовило заменять не
только героиню, но и сумочку или там кушетку, а потому, чтобы
не повторять имени собственного, приходилось говорить "молодая
девушка" или "его собеседница", хотя никакой беседы и не
происходило. Писание было для Ильи Борисовича неравной борьбой
с предметами первой необходимости; предметы роскоши казались
гораздо покладистее, но, впрочем, и они подчас артачились,
застревали, мешали свободе движений,-- и теперь, тяжело
покончив с возней у гардероба и готовясь героя наделить
тростью, Илья Борисович чистосердечно радовался блеску ее
массивного набалдашника и, увы, не предчувствовал, какой к нему
иск предъявит эта дорогая трость, как мучительно потребует она
упоминания, когда Долинин, ощущая в руках гибкое молодое тело,
будет переносить Ирину через весенний ручей.
Долинин был просто "пожилой"; Илье Борисовичу шел
пятьдесят пятый год. Долинин был "колоссально богат" -- без
точного объяснения источников дохода; Илья Борисович, директор
фирмы, занимавшейся устройством ванных помещений и, кстати
сказать, получившей в тот год заказ облицевать изразцами
пещерные стены нескольких станций подземной дороги, был вполне
состоятелен. Долинин жил в России, вероятно на юге России, и
познакомился с Ириной задолго до последней войны. Илья
Борисович жил в Берлине, куда эмигрировал с женой и сыном в
1920 году. Его литературный стаж был давен, но невелик:
некролог в "Южном вестнике" о местном либеральном купце (1910
год), два стихотворения в прозе (август 1914 года и март 1917
года) там же, и книжка, содержавшая этот же некролог и эти же
два стихотворения в прозе,-- хорошенькая книжка, появившаяся в
разгар гражданской войны. Наконец, уже в Берлине, Илья
Борисович написал небольшой этюд "Плавающие и путешествующие" и
напечатал его в русской газете, скромно выходившей в Чикаго; но
вскоре эта газета как-то испарилась, другие же органы печати
рукописей не возвращали и ни в какие не вступали переговоры.
Затем было два года литературного затишья: болезнь и смерть
жены, инфляция, тысяча дел. Сын кончил в Берлине гимназию,
поступил во Фрейбургский университет. И вот, в 1925 году,
вместе с началом старости, благополучный и в общем очень
одинокий Илья Борисович почувствовал такой писательский зуд,
такую жажду -- о нет, не славы, а просто теплоты и внимания со
стороны читающей публики,-- что решил дать себе полную волю,
написать роман и издать его на собственный счет.
Уже к тому времени, когда герой, тоскующий, много
испытавший Долинин, заслышал зов новой жизни и, едва не застряв
навеки у гардероба, ушел с молодой девушкой в весеннюю ночь,
найдено было название романа: а именно: "Уста к устам". Долинин
поселил Ирину у себя, но ничего между ними еще не было,-- он
хотел, чтоб она сама к нему пришла и воскликнула:
-- Возьми меня, мою чистоту, мое страдание... Я твоя. Твое
одиночество -- мое одиночество, и как бы долго или кратко ты ни
любил меня, я готова на все, ибо вокруг нас весна зовет к
человечности и добру, ибо тве
но зато он плохо справлялся с житейскими подробностями, как
например открывание и закрывание дверей или рукопожатия, когда
в комнате много действующих лиц и один или двое здороваются со
многими. При этом Илья Борисович постоянно воевал с
местоимениями, например с "она", которое норовило заменять не
только героиню, но и сумочку или там кушетку, а потому, чтобы
не повторять имени собственного, приходилось говорить "молодая
девушка" или "его собеседница", хотя никакой беседы и не
происходило. Писание было для Ильи Борисовича неравной борьбой
с предметами первой необходимости; предметы роскоши казались
гораздо покладистее, но, впрочем, и они подчас артачились,
застревали, мешали свободе движений,-- и теперь, тяжело
покончив с возней у гардероба и готовясь героя наделить
тростью, Илья Борисович чистосердечно радовался блеску ее
массивного набалдашника и, увы, не предчувствовал, какой к нему
иск предъявит эта дорогая трость, как мучительно потребует она
упоминания, когда Долинин, ощущая в руках гибкое молодое тело,
будет переносить Ирину через весенний ручей.
Долинин был просто "пожилой"; Илье Борисовичу шел
пятьдесят пятый год. Долинин был "колоссально богат" -- без
точного объяснения источников дохода; Илья Борисович, директор
фирмы, занимавшейся устройством ванных помещений и, кстати
сказать, получившей в тот год заказ облицевать изразцами
пещерные стены нескольких станций подземной дороги, был вполне
состоятелен. Долинин жил в России, вероятно на юге России, и
познакомился с Ириной задолго до последней войны. Илья
Борисович жил в Берлине, куда эмигрировал с женой и сыном в
1920 году. Его литературный стаж был давен, но невелик:
некролог в "Южном вестнике" о местном либеральном купце (1910
год), два стихотворения в прозе (август 1914 года и март 1917
года) там же, и книжка, содержавшая этот же некролог и эти же
два стихотворения в прозе,-- хорошенькая книжка, появившаяся в
разгар гражданской войны. Наконец, уже в Берлине, Илья
Борисович написал небольшой этюд "Плавающие и путешествующие" и
напечатал его в русской газете, скромно выходившей в Чикаго; но
вскоре эта газета как-то испарилась, другие же органы печати
рукописей не возвращали и ни в какие не вступали переговоры.
Затем было два года литературного затишья: болезнь и смерть
жены, инфляция, тысяча дел. Сын кончил в Берлине гимназию,
поступил во Фрейбургский университет. И вот, в 1925 году,
вместе с началом старости, благополучный и в общем очень
одинокий Илья Борисович почувствовал такой писательский зуд,
такую жажду -- о нет, не славы, а просто теплоты и внимания со
стороны читающей публики,-- что решил дать себе полную волю,
написать роман и издать его на собственный счет.
Уже к тому времени, когда герой, тоскующий, много
испытавший Долинин, заслышал зов новой жизни и, едва не застряв
навеки у гардероба, ушел с молодой девушкой в весеннюю ночь,
найдено было название романа: а именно: "Уста к устам". Долинин
поселил Ирину у себя, но ничего между ними еще не было,-- он
хотел, чтоб она сама к нему пришла и воскликнула:
-- Возьми меня, мою чистоту, мое страдание... Я твоя. Твое
одиночество -- мое одиночество, и как бы долго или кратко ты ни
любил меня, я готова на все, ибо вокруг нас весна зовет к
человечности и добру, ибо тве