ыть, действительно, подвыпили,-- сказал он
спокойно.-- Или сошли с ума. Вы совершаете с нами
увеселительную поездку. Завтра по указанному маршруту --
посмотрите у себя на билете -- мы все возвращаемся в Берлин.
Речи не может быть о том, чтобы кто-либо из нас -- в данном
случае вы -- отказался продолжать совместный путь. Мы сегодня
пели одну песню,-- вспомните, что там было сказано. Теперь
довольно! Собирайтесь, дети, мы идем дальше.
-- Нас ждет пиво в Эвальде,-- ласково сказал Шрам.-- Пять
часов поездом. Прогулки. Охотничий павильон. Угольные копи.
Масса интересного.
-- Я буду жаловаться,-- завопил Василий Иванович.--
Отдайте мне мой мешок. Я вправе остаться где желаю. Да ведь это
какое-то приглашение на казнь,-- будто добавил он, когда его
подхватили под руки.
-- Если нужно, мы вас понесем,-- сказал предводитель,-- но
это вряд ли будет вам приятно. Я отвечаю за каждого из вас и
каждого из вас доставлю назад живым или мертвым.
Увлекаемый, как в дикой сказке по лесной дороге, зажатый,
скрученный, Василий Иванович не мог даже обернуться и только
чувствовал, как сияние за спиной удаляется, дробимое деревьями,
и вот уже нет его, и кругом чернеет бездейственно ропщущая
чаша. Как только сели в вагон и поезд двинулся, его начали
избивать,-- били долго и довольно изощренно. Придумали, между
прочим, буравить ему штопором ладонь, потом ступню. Почтовый
чиновник, побывавший в России, соорудил из палки и ремня кнут,
которым стал действовать, как черт, ловко. Молодчина! Остальные
мужчины больше полагались на свои железные каблуки, а женщины
пробавлялись щипками да пощечинами. Было превесело.
По возвращении в Берлин он побывал у меня. Очень
изменился. Тихо сел, положив на колени руки. Рассказывал.
Повторял без конца, что принужден отказаться от должности,
умолял отпустить, говорил, что больше не может, что сил больше
нет быть человеком. Я его отпустил, разумеется.
Мариенбад, 1937 г.
Владимир Набоков. Уста к устам
Еще рыдали скрипки, исполняя как будто гимн страсти и
любви, но уже Ирина и взволнованный Долинин быстро направлялись
к выходу из театра. Их манила весенняя ночь, манила тайна,
которая напряженно встала между ними. Сердца их дрожали в
унисон.
-- Дайте мне ваш номер от гардеробной вешалки,-- промолвил
Долинин (вычеркнуто).
-- Позвольте, я достану вашу шляпку и манто (вычеркнуто).
-- Позвольте,-- промолвил Долинин,-- я достану ваши вещи
(между "ваши" и "вещи" вставлено "и свои"). Долинин подошел к
гардеробу и, предъявив номерок (переделано: "оба номерка")...
Тут Илья Борисович задумался. Неловко, неловко замешкать у
гардероба. Только что был вдохновенный порыв, вспышка любви
между одиноким, пожилым Долининым и случайной соседкой по ложе,
девушкой в черном; они решили бежать из театра, подальше от
мундиров и декольте. Впереди мерещился автору Купеческий или
Царский сад, акации, обрывы, звездная ночь. Автору не терпелось
дорваться вместе с героями до этой звездной ночи. Однако надо
было получить вещи, а это нарушало эффект. Илья Борисович
перечел написанное, надул щеки, уставился на хрустальный шар
пресс-папье и, подумав, решил пожертвовать эффектом ради
правдоподобия. Это оказалось нелегко. Талант у него был чисто
лирический, природа и переживания давались удивительно пр
спокойно.-- Или сошли с ума. Вы совершаете с нами
увеселительную поездку. Завтра по указанному маршруту --
посмотрите у себя на билете -- мы все возвращаемся в Берлин.
Речи не может быть о том, чтобы кто-либо из нас -- в данном
случае вы -- отказался продолжать совместный путь. Мы сегодня
пели одну песню,-- вспомните, что там было сказано. Теперь
довольно! Собирайтесь, дети, мы идем дальше.
-- Нас ждет пиво в Эвальде,-- ласково сказал Шрам.-- Пять
часов поездом. Прогулки. Охотничий павильон. Угольные копи.
Масса интересного.
-- Я буду жаловаться,-- завопил Василий Иванович.--
Отдайте мне мой мешок. Я вправе остаться где желаю. Да ведь это
какое-то приглашение на казнь,-- будто добавил он, когда его
подхватили под руки.
-- Если нужно, мы вас понесем,-- сказал предводитель,-- но
это вряд ли будет вам приятно. Я отвечаю за каждого из вас и
каждого из вас доставлю назад живым или мертвым.
Увлекаемый, как в дикой сказке по лесной дороге, зажатый,
скрученный, Василий Иванович не мог даже обернуться и только
чувствовал, как сияние за спиной удаляется, дробимое деревьями,
и вот уже нет его, и кругом чернеет бездейственно ропщущая
чаша. Как только сели в вагон и поезд двинулся, его начали
избивать,-- били долго и довольно изощренно. Придумали, между
прочим, буравить ему штопором ладонь, потом ступню. Почтовый
чиновник, побывавший в России, соорудил из палки и ремня кнут,
которым стал действовать, как черт, ловко. Молодчина! Остальные
мужчины больше полагались на свои железные каблуки, а женщины
пробавлялись щипками да пощечинами. Было превесело.
По возвращении в Берлин он побывал у меня. Очень
изменился. Тихо сел, положив на колени руки. Рассказывал.
Повторял без конца, что принужден отказаться от должности,
умолял отпустить, говорил, что больше не может, что сил больше
нет быть человеком. Я его отпустил, разумеется.
Мариенбад, 1937 г.
Владимир Набоков. Уста к устам
Еще рыдали скрипки, исполняя как будто гимн страсти и
любви, но уже Ирина и взволнованный Долинин быстро направлялись
к выходу из театра. Их манила весенняя ночь, манила тайна,
которая напряженно встала между ними. Сердца их дрожали в
унисон.
-- Дайте мне ваш номер от гардеробной вешалки,-- промолвил
Долинин (вычеркнуто).
-- Позвольте, я достану вашу шляпку и манто (вычеркнуто).
-- Позвольте,-- промолвил Долинин,-- я достану ваши вещи
(между "ваши" и "вещи" вставлено "и свои"). Долинин подошел к
гардеробу и, предъявив номерок (переделано: "оба номерка")...
Тут Илья Борисович задумался. Неловко, неловко замешкать у
гардероба. Только что был вдохновенный порыв, вспышка любви
между одиноким, пожилым Долининым и случайной соседкой по ложе,
девушкой в черном; они решили бежать из театра, подальше от
мундиров и декольте. Впереди мерещился автору Купеческий или
Царский сад, акации, обрывы, звездная ночь. Автору не терпелось
дорваться вместе с героями до этой звездной ночи. Однако надо
было получить вещи, а это нарушало эффект. Илья Борисович
перечел написанное, надул щеки, уставился на хрустальный шар
пресс-папье и, подумав, решил пожертвовать эффектом ради
правдоподобия. Это оказалось нелегко. Талант у него был чисто
лирический, природа и переживания давались удивительно пр