Илья Фальтер, был всего лишь
старшим поваром у Менара, повар ваш Илья на боку. Ангел мой,
ангел мой, может быть, и все наше земное ныне кажется тебе
каламбуром, вроде "ветчины и вечности" (помнишь?), а настоящий
смысл сущего, этой пронзительной фразы, очищенной от странных,
сонных, маскарадных толкований, теперь звучит так чисто и
сладко, что тебе, ангел, смешно, как это мы могли сон принимать
всерьез (мы-то, впрочем, с тобой догадывались, почему все
рассыпается от прикосновения исподтишка: слова, житейские
правила, системы, личности,--так что, знаешь, я думаю, что
смех--это какая-то потерянная в мире случайная обезьянка
истины).
И вот я увидел его опять после двадцатилетнего, что ли,
перерыва, и оказалось, что я правильно делал, когда,
приближаясь к гостинице, трактовал все ее классические
прикрасы,-- кедр, эвкалипт, банан, терракотовый теннис,
автомобильный загон за газоном,-- как церемониал счастливой
судьбы, как символ тех поправок, которых требует теперь Прошлый
образ Фальтера. За годы разлуки со мной, вполне
нечувствительной для обоих, он из бедного жилистого студента с
живыми как ночь глазами и красивым крепким налево накрененным
почерком, превратился в осанистого, довольно полного господина,
сохранив при этом и живость взгляда, и красоту крупных рук, но
только я бы никогда не узнал его со спины, т. к. вместо толстых
гладких, в скобку остриженных волос, виднелась посреди черного
пуха коричневая от загара плешь почти иезуитской формы. В
шелковой, цвета пареной репы рубашке, с клетчатым галстуком, в
широких гриперловых панталонах и пегих туфлях, он показался мне
ряженым, но большой нос был все тот же, и им-то он безошибочно
почуял тонкий запах прошлого, когда, подойдя. я хлопнул его по
мускулистому плечу и задал ему мою загадку. Ты стояла чуть
поодаль, сдвинув голые лодыжки на кубовых каблуках и сдержанно,
с лукавым интересом оглядывая обстановку громадного пустого в
этот час холла, гиппопотамовую кожу кресел, строгого стиля бар,
английские журналы на стеклянном столе, нарочно простые фрески,
изображающие жидкогрудых бронзоватых дев на золотом фоне, одна
из которых, с параллельными прядями стилизованных волос,
спадающих вдоль щеки, почему-то стояла на одном колене. Могли
ли мы думать, что хозяин всей этой красоты когда-нибудь
перестанет ее видеть? Ангел мой... Пока что, приняв мои руки в
свои, сжимая их, морща переносицу и вглядываясь, в меня темными
прищуренными глазами, он выдерживал ту паузу, прерывающую
жизнь, которую выдерживает собирающийся чихнуть, не совсем еще
эная, удастся ли это,-- но вот удалось, вспыхнуло прошлое, и он
громко назвал меня по имени. Он поцеловал твою ручку, не
наклоняя головы, и благожелательно засуетясь, явно наслаждаясь
тем, что я, бывший человек, теперь застал его в полном блеске
той жизни, которую он сам создал силой своей ваятельской воли,
усадил нас на террасе, заказал коктейли и завтрак, познакомил
нас со своим зятем, интеллигентным человеком в темном
партикулярном платье, странно отличавшемся от экзотического
франтовства самого Фальтера. Мы попили, поели, поговорили о
прошлом, как о тяжело больном, мне удалось сбалансировать нож
на спинке вилки, ты приласкала чудную нервную собаку, явно
боявшуюся хозяина,-- и после минуты молчания, среди которого
Фальтер вдруг
старшим поваром у Менара, повар ваш Илья на боку. Ангел мой,
ангел мой, может быть, и все наше земное ныне кажется тебе
каламбуром, вроде "ветчины и вечности" (помнишь?), а настоящий
смысл сущего, этой пронзительной фразы, очищенной от странных,
сонных, маскарадных толкований, теперь звучит так чисто и
сладко, что тебе, ангел, смешно, как это мы могли сон принимать
всерьез (мы-то, впрочем, с тобой догадывались, почему все
рассыпается от прикосновения исподтишка: слова, житейские
правила, системы, личности,--так что, знаешь, я думаю, что
смех--это какая-то потерянная в мире случайная обезьянка
истины).
И вот я увидел его опять после двадцатилетнего, что ли,
перерыва, и оказалось, что я правильно делал, когда,
приближаясь к гостинице, трактовал все ее классические
прикрасы,-- кедр, эвкалипт, банан, терракотовый теннис,
автомобильный загон за газоном,-- как церемониал счастливой
судьбы, как символ тех поправок, которых требует теперь Прошлый
образ Фальтера. За годы разлуки со мной, вполне
нечувствительной для обоих, он из бедного жилистого студента с
живыми как ночь глазами и красивым крепким налево накрененным
почерком, превратился в осанистого, довольно полного господина,
сохранив при этом и живость взгляда, и красоту крупных рук, но
только я бы никогда не узнал его со спины, т. к. вместо толстых
гладких, в скобку остриженных волос, виднелась посреди черного
пуха коричневая от загара плешь почти иезуитской формы. В
шелковой, цвета пареной репы рубашке, с клетчатым галстуком, в
широких гриперловых панталонах и пегих туфлях, он показался мне
ряженым, но большой нос был все тот же, и им-то он безошибочно
почуял тонкий запах прошлого, когда, подойдя. я хлопнул его по
мускулистому плечу и задал ему мою загадку. Ты стояла чуть
поодаль, сдвинув голые лодыжки на кубовых каблуках и сдержанно,
с лукавым интересом оглядывая обстановку громадного пустого в
этот час холла, гиппопотамовую кожу кресел, строгого стиля бар,
английские журналы на стеклянном столе, нарочно простые фрески,
изображающие жидкогрудых бронзоватых дев на золотом фоне, одна
из которых, с параллельными прядями стилизованных волос,
спадающих вдоль щеки, почему-то стояла на одном колене. Могли
ли мы думать, что хозяин всей этой красоты когда-нибудь
перестанет ее видеть? Ангел мой... Пока что, приняв мои руки в
свои, сжимая их, морща переносицу и вглядываясь, в меня темными
прищуренными глазами, он выдерживал ту паузу, прерывающую
жизнь, которую выдерживает собирающийся чихнуть, не совсем еще
эная, удастся ли это,-- но вот удалось, вспыхнуло прошлое, и он
громко назвал меня по имени. Он поцеловал твою ручку, не
наклоняя головы, и благожелательно засуетясь, явно наслаждаясь
тем, что я, бывший человек, теперь застал его в полном блеске
той жизни, которую он сам создал силой своей ваятельской воли,
усадил нас на террасе, заказал коктейли и завтрак, познакомил
нас со своим зятем, интеллигентным человеком в темном
партикулярном платье, странно отличавшемся от экзотического
франтовства самого Фальтера. Мы попили, поели, поговорили о
прошлом, как о тяжело больном, мне удалось сбалансировать нож
на спинке вилки, ты приласкала чудную нервную собаку, явно
боявшуюся хозяина,-- и после минуты молчания, среди которого
Фальтер вдруг