общества особенно успокоил
его. Курение машинальных папирос, мелкая, сладкая снедь на
тарелочках с золотыми жилками, товарищеские циклы движений
(кто-то для кого-то нашел ноты, кто-то примерил на себе
ожерелье соседки), простота, тишина -- все это по-своему
говорило о той доброте, которую Кр., сам ею не обладая,
мучительно узнавал во всех явлениях жизни -- будь это улыбка
конфеты в ее гофрированном чепчике или угаданный в чужой беседе
звук давней дружбы. Сосредоточенно хмурясь и изредка разрешаясь
серией взволнованных стонов, оканчивающихся криком досады,
принц занимался тем, что старался загнать все шесть шариков в
центр круглого лабиринта из стекла. Рыжеволосая, в зеленом
платье и сандалиях на босу ногу, повторяла со смешным унынием,
что это ему не удастся никогда, но он долго упорствовал, тряс
ретивый предмет, слегка топал ногой и начинал сызнова. Наконец
он его швырнул на диван, где им тотчас занялись другие. Затем
мужчина с красивой, но искаженной тиком внешностью сел за
рояль, беспорядочно ударил по клавишам, пародируя чью-то игру,
тотчас встал опять, и между ним и принцем завязался спор о
таланте какого-то третьего лица -- вероятно, автора оборванной
мелодии, а рыская, почесывая сквозь платье длинное бедро, стала
объяснять причину чьей-то сложной музыкальной обиды. Вдруг
принц посмотрел на часы и обратился к молодому человеку,
пившему в углу оранжад: "Ондрик,-- проговорил он с озабоченным
видом,-- кажется, пора". Тот угрюмо облизнулся, поставил стакан
и подошел к принцу.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
"Сначала мне показалось,-- рассказывал Кр.,-- что я сошел
с ума, что у меня галлюцинация..." -- больше всего его потрясла
естественность процедуры. Он почувствовал подступ физической
тошноты и вышел. Выбравшись на улицу, он некоторое время даже
бежал.
Единственное лицо, с которым он признал возможным
поделиться своим возмущением, был его опекун: не испытывая
никакой любви к мало привлекательному графу, он все же решил,
что обратиться к нему необходимо,-- других близких у него не
было. Он с отчаянием спросил графа, как это может быть, чтобы
человек таких нравов, к тому же уже пожилой, т. е. не
подверженный перемене, стал бы правителем страны; при том
свете, в котором он неожиданно увидел наследника, он увидел и
то, что помимо отвратительного распутства и несмотря на
склонность к искусствам, принц, в сущности, дикарь, грубый
самоучка, лишенный настоящей культуры, присвоивший горсть ее
бисера, умело щеголявший блеском переимчивой мысли и уж конечно
вовсе не озабоченный вопросами будущего царствования. Кр.
спрашивал, не бред ли, не сонная ли чепуха, вообразить такого
человека на троне, однако, так спрашивая, он не ожидал
практического ответа: это была риторика молодого разочарования.
Но как-никак, в отрывистых, ломких словах (он был не
красноречив по природе) выражая свое недоумение, Кр. впервые
обогнал действительность и заглянул ей в лицо. Пускай он сразу
же отстал снова; виденное все же отпечаталось у него в душе, и
впервые ему открылось гибельное положение государства,
осужденного стать игралищем похотливого хахаля.
Граф выслушал его со вниманием, изредка обращая на него
взгляд голых стервятничь
его. Курение машинальных папирос, мелкая, сладкая снедь на
тарелочках с золотыми жилками, товарищеские циклы движений
(кто-то для кого-то нашел ноты, кто-то примерил на себе
ожерелье соседки), простота, тишина -- все это по-своему
говорило о той доброте, которую Кр., сам ею не обладая,
мучительно узнавал во всех явлениях жизни -- будь это улыбка
конфеты в ее гофрированном чепчике или угаданный в чужой беседе
звук давней дружбы. Сосредоточенно хмурясь и изредка разрешаясь
серией взволнованных стонов, оканчивающихся криком досады,
принц занимался тем, что старался загнать все шесть шариков в
центр круглого лабиринта из стекла. Рыжеволосая, в зеленом
платье и сандалиях на босу ногу, повторяла со смешным унынием,
что это ему не удастся никогда, но он долго упорствовал, тряс
ретивый предмет, слегка топал ногой и начинал сызнова. Наконец
он его швырнул на диван, где им тотчас занялись другие. Затем
мужчина с красивой, но искаженной тиком внешностью сел за
рояль, беспорядочно ударил по клавишам, пародируя чью-то игру,
тотчас встал опять, и между ним и принцем завязался спор о
таланте какого-то третьего лица -- вероятно, автора оборванной
мелодии, а рыская, почесывая сквозь платье длинное бедро, стала
объяснять причину чьей-то сложной музыкальной обиды. Вдруг
принц посмотрел на часы и обратился к молодому человеку,
пившему в углу оранжад: "Ондрик,-- проговорил он с озабоченным
видом,-- кажется, пора". Тот угрюмо облизнулся, поставил стакан
и подошел к принцу.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
"Сначала мне показалось,-- рассказывал Кр.,-- что я сошел
с ума, что у меня галлюцинация..." -- больше всего его потрясла
естественность процедуры. Он почувствовал подступ физической
тошноты и вышел. Выбравшись на улицу, он некоторое время даже
бежал.
Единственное лицо, с которым он признал возможным
поделиться своим возмущением, был его опекун: не испытывая
никакой любви к мало привлекательному графу, он все же решил,
что обратиться к нему необходимо,-- других близких у него не
было. Он с отчаянием спросил графа, как это может быть, чтобы
человек таких нравов, к тому же уже пожилой, т. е. не
подверженный перемене, стал бы правителем страны; при том
свете, в котором он неожиданно увидел наследника, он увидел и
то, что помимо отвратительного распутства и несмотря на
склонность к искусствам, принц, в сущности, дикарь, грубый
самоучка, лишенный настоящей культуры, присвоивший горсть ее
бисера, умело щеголявший блеском переимчивой мысли и уж конечно
вовсе не озабоченный вопросами будущего царствования. Кр.
спрашивал, не бред ли, не сонная ли чепуха, вообразить такого
человека на троне, однако, так спрашивая, он не ожидал
практического ответа: это была риторика молодого разочарования.
Но как-никак, в отрывистых, ломких словах (он был не
красноречив по природе) выражая свое недоумение, Кр. впервые
обогнал действительность и заглянул ей в лицо. Пускай он сразу
же отстал снова; виденное все же отпечаталось у него в душе, и
впервые ему открылось гибельное положение государства,
осужденного стать игралищем похотливого хахаля.
Граф выслушал его со вниманием, изредка обращая на него
взгляд голых стервятничь