у меня есть чудный хлыстик,-- Гостен (обратился он к
министру двора), где чудный хлыстик с собачьей головкой?
Разыщите потом и дайте ему,-- интересная вещица, историческая
вещица,-- ну так вот, очень рад, а коня не могу, пара кляч
есть, да берегу для катафалка, не взыщи -- беден..." ("Il ment"
(Он лжет (франц.)) ,-- сказал принц вполголоса и отошел,
напевая.)
В день прогулки погода стояла холодная и беспокойная,
летело перламутровое небо, склонялся лозняк по оврагам, копыта
вышлепывали брызги из жирных луж в шоколадных колеях, каркали
вороны, а потом, за мостом, всадники свернули в сторону и
поехали рысью по темному вереску, над которым там и сям
высилась тонкая, уже желтеющая береза. Наследный принц оказался
отличным наездником, хотя, видимо, в манеже не учился: посадка
была никакая, и его тяжелый, широкий, вельветином и замшей
обтянутый зад, ухающий вверх и вниз на седле, да округлые,
склоненные плечи возбуждали в его спутнике какую-то странную,
смутную жалость, которая совершенно рассеивалась, когда Кр.
смотрел на толстощекое, розовое, разящее здоровьем и
самодовольством лицо принца и слушал его напористую речь.
Присланный накануне хлыстик взят не был: принц (кстати
сказать, введший в моду дурной французский язык при дворе)
высмеял "ce machin ridicule" (Это забавное устройство (франц.))
, который, по его словам, сынок конюха забыл у королевского
подъезда,-- "et mon bonhomme de pиre, tu sais, a une vraie
passion pour les objets trouvйs" (А у моего папочки, как ты
знаешь, подлинная страсть к находкам (франц. )) .
"Я все думал, как это верно, то, что вы говорили,-- в
книгах этого ведь не сказано..."
"О чем это?"--спросил принц, с трудом и неохотой стараясь
вспомнить, какую случайную мысль он тогда развивал перед
двоюродным братом.
"Помните,-- о магическом начале власти,-- о том, что
--,--".
"А, помню, помню,-- поспешно перебил принц и тут же нашел
лучший способ разделаться с выдохшейся темой: -- Только
знаешь,-- сказал он,-- я тогда не докончил,-- слишком было
ушасто. Видишь ли,-- все наше теперешнее несчастье, эта
странная тоска государства, инертность страны, вялая ругань в
пеплерхусе,-- все это так потому, что самая сила чар, и
народных и королевских, как-то сдала, улетучилась и наше
отечественное волхвование превратилось в пустое фокусничание.
Но не будем сейчас говорить об этих грустных предметах, а
обратимся к веселым. Скажи, ты в университете, верно, немало
обо мне наслышался... Воображаю! Скажи, о чем говорилось? Что ж
ты молчишь? Говорилось, что я развратен, не так ли?" "Я сплетен
не слушал, но кое-что в этом роде болтали". "Что ж, молва --
поэзия правды. Ты еще мальчик -- и довольно красивый мальчик в
придачу,-- так что многого ты сейчас не поймешь. Я тебе только
одно замечу: все люди в сущности развратны, но когда это
делается под шумок, когда второпях, скажем, обжираешься
вареньем в темном углу или Бог знает что поручаешь собственному
воображению,-- о, это не в счет, это преступлением не зовется;
когда же человек откровенно и трудолюбиво удовлетворяет
желания, навязанные ему требовательным телом,-- тогда люди
начинают трубить о беспутстве! И еще: если бы в моем случае это
законное удовлетворение просто сводилось все к одному и тому же
министру двора), где чудный хлыстик с собачьей головкой?
Разыщите потом и дайте ему,-- интересная вещица, историческая
вещица,-- ну так вот, очень рад, а коня не могу, пара кляч
есть, да берегу для катафалка, не взыщи -- беден..." ("Il ment"
(Он лжет (франц.)) ,-- сказал принц вполголоса и отошел,
напевая.)
В день прогулки погода стояла холодная и беспокойная,
летело перламутровое небо, склонялся лозняк по оврагам, копыта
вышлепывали брызги из жирных луж в шоколадных колеях, каркали
вороны, а потом, за мостом, всадники свернули в сторону и
поехали рысью по темному вереску, над которым там и сям
высилась тонкая, уже желтеющая береза. Наследный принц оказался
отличным наездником, хотя, видимо, в манеже не учился: посадка
была никакая, и его тяжелый, широкий, вельветином и замшей
обтянутый зад, ухающий вверх и вниз на седле, да округлые,
склоненные плечи возбуждали в его спутнике какую-то странную,
смутную жалость, которая совершенно рассеивалась, когда Кр.
смотрел на толстощекое, розовое, разящее здоровьем и
самодовольством лицо принца и слушал его напористую речь.
Присланный накануне хлыстик взят не был: принц (кстати
сказать, введший в моду дурной французский язык при дворе)
высмеял "ce machin ridicule" (Это забавное устройство (франц.))
, который, по его словам, сынок конюха забыл у королевского
подъезда,-- "et mon bonhomme de pиre, tu sais, a une vraie
passion pour les objets trouvйs" (А у моего папочки, как ты
знаешь, подлинная страсть к находкам (франц. )) .
"Я все думал, как это верно, то, что вы говорили,-- в
книгах этого ведь не сказано..."
"О чем это?"--спросил принц, с трудом и неохотой стараясь
вспомнить, какую случайную мысль он тогда развивал перед
двоюродным братом.
"Помните,-- о магическом начале власти,-- о том, что
--,--".
"А, помню, помню,-- поспешно перебил принц и тут же нашел
лучший способ разделаться с выдохшейся темой: -- Только
знаешь,-- сказал он,-- я тогда не докончил,-- слишком было
ушасто. Видишь ли,-- все наше теперешнее несчастье, эта
странная тоска государства, инертность страны, вялая ругань в
пеплерхусе,-- все это так потому, что самая сила чар, и
народных и королевских, как-то сдала, улетучилась и наше
отечественное волхвование превратилось в пустое фокусничание.
Но не будем сейчас говорить об этих грустных предметах, а
обратимся к веселым. Скажи, ты в университете, верно, немало
обо мне наслышался... Воображаю! Скажи, о чем говорилось? Что ж
ты молчишь? Говорилось, что я развратен, не так ли?" "Я сплетен
не слушал, но кое-что в этом роде болтали". "Что ж, молва --
поэзия правды. Ты еще мальчик -- и довольно красивый мальчик в
придачу,-- так что многого ты сейчас не поймешь. Я тебе только
одно замечу: все люди в сущности развратны, но когда это
делается под шумок, когда второпях, скажем, обжираешься
вареньем в темном углу или Бог знает что поручаешь собственному
воображению,-- о, это не в счет, это преступлением не зовется;
когда же человек откровенно и трудолюбиво удовлетворяет
желания, навязанные ему требовательным телом,-- тогда люди
начинают трубить о беспутстве! И еще: если бы в моем случае это
законное удовлетворение просто сводилось все к одному и тому же