ое мнение оказалось на высоте, и стремление к
обузданию принца по мере развития его порочной деятельности
стало почитаться признаком порядочности и ума. Оставалось
только найти оружие. Увы, его-то и не было. Существовала
печать, существовал парламент, но по законам конституции всякий
мало-мальски непочтительный выпад против члена королевского
дома служил достаточным поводом к тому, чтобы газету прикончить
или палату распустить. Единственная попытка расшевелить страну
потерпела неудачу. Речь идет о знаменитом процессе доктора
Онзе.
Этот процесс был чем-то беспримерным даже в беспримерных
анналах островного суда. Человек, слывший праведником, лектор и
писатель по гражданским и философским вопросам, личность
настолько уважаемая, настолько известная строгостью взглядов и
правил, настолько ослепительно чистая, что в сопоставлении с
ней репутация всякого казалась пятнистой, был обвинен в
разнообразных преступлениях против нравственности, защищался с
неуклюжестью отчаяния и в конце концов принес повинную. В этом
еще ничего необычайного не было: мало ли какими фурункулами
могут при рассмотрении оказаться сосцы добродетели! Необычайная
и хитрая суть дела состояла в том, что обвинительный акт и
показания свидетелей были верной копией всего того, в чем можно
было обвинить наследного принца. Следует удивляться точности
сведений, добытых для того, чтобы, ничего не прикрашивая и
ничего не пропуская, вправить в подготовленную раму портрет в
полный рост. Многое было так ново и так уточняло, так
своеобразило общие места давно огрубевшей молвы, что сначала
обыватели не признали оригинала. Но очень скоро ежедневные
отчеты в газетах стали возбуждать в кое-что сообразившей стране
ни с чем не сравнимый интерес, и люди, платившие до двадцати
крун, чтобы попасть на заседание суда, уже не жалели пятисот и
больше.
Первоначальная идея зародилась в недрах прокуратуры; ею
увлекся старейший судья столицы; оставалось найти человека,
достаточно чистого, чтобы не быть спутанным с прототипом
процесса, достаточно умного, чтобы на суде не разыграть шута
или кретина, а главное -- достаточно преданного правому делу,
чтобы отдать ему в жертву все, вынести чудовищную грязевую
ванну и карьеру променять на каторгу. Таких кандидатов не
намечалось; заговорщикам, в большинстве случаев людям семейным
и зажиточным, нравились все роли, кроме той, без которой нельзя
было поставить пьесу. Положение уже казалось безысходным, когда
однажды на собрание заговорщиков явился весь в черном доктор
Онзе и, не садясь, заявил, что отдает себя в полное их
распоряжение. Естественное нетерпение тотчас за него ухватиться
как-то не дало им времени подивиться, а ведь на первый взгляд
едва ли могло быть понятно, каким образом разреженная жизнь
мыслителя совместилась с готовностью быть прикрученным к
позорному столбу ради политической интриги. Впрочем, его случай
не так уж редок. Постоянно занимаясь вопросами духа и к
хрупчайшим отвлеченностям приспосабливая законы твердейших
принципов, доктор 0нэе.-не нашел возможным отказаться от
личного применения того же метода, когда представился случай
совершить бескорыстный и вероятно бессмысленный (т. е.
чистейший, а значит, все-таки отвлеченный) подвиг. При этом
напомним, что доктор Онзе жертвовал кафедрой,
обузданию принца по мере развития его порочной деятельности
стало почитаться признаком порядочности и ума. Оставалось
только найти оружие. Увы, его-то и не было. Существовала
печать, существовал парламент, но по законам конституции всякий
мало-мальски непочтительный выпад против члена королевского
дома служил достаточным поводом к тому, чтобы газету прикончить
или палату распустить. Единственная попытка расшевелить страну
потерпела неудачу. Речь идет о знаменитом процессе доктора
Онзе.
Этот процесс был чем-то беспримерным даже в беспримерных
анналах островного суда. Человек, слывший праведником, лектор и
писатель по гражданским и философским вопросам, личность
настолько уважаемая, настолько известная строгостью взглядов и
правил, настолько ослепительно чистая, что в сопоставлении с
ней репутация всякого казалась пятнистой, был обвинен в
разнообразных преступлениях против нравственности, защищался с
неуклюжестью отчаяния и в конце концов принес повинную. В этом
еще ничего необычайного не было: мало ли какими фурункулами
могут при рассмотрении оказаться сосцы добродетели! Необычайная
и хитрая суть дела состояла в том, что обвинительный акт и
показания свидетелей были верной копией всего того, в чем можно
было обвинить наследного принца. Следует удивляться точности
сведений, добытых для того, чтобы, ничего не прикрашивая и
ничего не пропуская, вправить в подготовленную раму портрет в
полный рост. Многое было так ново и так уточняло, так
своеобразило общие места давно огрубевшей молвы, что сначала
обыватели не признали оригинала. Но очень скоро ежедневные
отчеты в газетах стали возбуждать в кое-что сообразившей стране
ни с чем не сравнимый интерес, и люди, платившие до двадцати
крун, чтобы попасть на заседание суда, уже не жалели пятисот и
больше.
Первоначальная идея зародилась в недрах прокуратуры; ею
увлекся старейший судья столицы; оставалось найти человека,
достаточно чистого, чтобы не быть спутанным с прототипом
процесса, достаточно умного, чтобы на суде не разыграть шута
или кретина, а главное -- достаточно преданного правому делу,
чтобы отдать ему в жертву все, вынести чудовищную грязевую
ванну и карьеру променять на каторгу. Таких кандидатов не
намечалось; заговорщикам, в большинстве случаев людям семейным
и зажиточным, нравились все роли, кроме той, без которой нельзя
было поставить пьесу. Положение уже казалось безысходным, когда
однажды на собрание заговорщиков явился весь в черном доктор
Онзе и, не садясь, заявил, что отдает себя в полное их
распоряжение. Естественное нетерпение тотчас за него ухватиться
как-то не дало им времени подивиться, а ведь на первый взгляд
едва ли могло быть понятно, каким образом разреженная жизнь
мыслителя совместилась с готовностью быть прикрученным к
позорному столбу ради политической интриги. Впрочем, его случай
не так уж редок. Постоянно занимаясь вопросами духа и к
хрупчайшим отвлеченностям приспосабливая законы твердейших
принципов, доктор 0нэе.-не нашел возможным отказаться от
личного применения того же метода, когда представился случай
совершить бескорыстный и вероятно бессмысленный (т. е.
чистейший, а значит, все-таки отвлеченный) подвиг. При этом
напомним, что доктор Онзе жертвовал кафедрой,