тебя прохожий и спросит,
как пройти на такую-то улицу -- голосом обыкновенным, но
которого уже никогда больше не услышишь.
IV
Во вторник, поздно проснувшись, он почувствовал некоторую
ломоту в ногах и облокотившись на подушку, раза два с
тревожным, изумленным блаженством вздохнул, вспомнив, что вчера
случилось.
Утро было белое, нежное, дымное. Деловитым гулом дрожали
стекла.
Он решительным махом соскочил с постели и принялся
бриться. Сегодня он находил в этом особое удовольствие. Кто
бреется, тот каждое утро молодеет на день. Ганину сегодня
казалось, что он помолодел ровно на девять лет.
Щетина на вытянутой коже, размягченная хлопьями пены,
равномерно похрустывала и сходила под стальным плужком бритвы.
Бреясь, Ганин поводил бровями, а потом, когда обливался из
кувшина холодной водой, радостно улыбался. Он пригладил на
темени влажные темные волосы, быстро оделся и вышел на улицу.
В пансионе никого из жильцов не оставалось, кроме
танцоров, которые обыкновенно вставали только к обеду: Алферов
отправился к знакомому, с которым затевал конторское дело,
Подтягин поехал в полицейский участок добиваться выездной визы,
Клара, уже опоздавшая на службу, ждала трамвая на углу, прижав
к груди бумажный мешок с апельсинами.
А Ганин, без волненья, поднялся на второй этаж в знакомом
ему доме, дернул кольцо звонка. Отперев дверь, но не сняв
внутренней цепочки, высунулась горничная и сказала, что госпожа
Рубанская еще спит.
-- Все равно, мне нужно ее видеть,-- спокойно сказал Ганин
и, просунув в скважину руку, сам снял цепочку.
Горничная, коренастая бледная девушка, с негодованием
что-то забормотала, но Ганин все так же решительно, отстранив
ее локтем, прошел в полусумрак коридора и стукнул в дверь.
-- Кто там? -- раздался хрипловатый утренний голос
Людмилы. -- Я, отопри.
Она простукала босыми пятками к двери, повернула ключ и,
раньше чем посмотреть на Ганина, побежала обратно к постели,
прыгнула под одеяло. По кончику уха видно было, что она в
подушку улыбается, ждет, чтобы Ганин к ней подошел.
Но он остановился посреди комнаты и так простоял довольно
долго, бренча мелкими монетами в карманах макинтоша.
Людмила вдруг перевернулась на спину и смеясь распахнула
голые худенькие руки. Утро к ней не шло: лицо было бледное,
опухшее, и желтые волосы стояли дыбом.
-- Ну же,-- протянула она и зажмурилась. Ганин перестал
бренчать.
-- Вот что, Людмила,-- сказал он тихо. Она привстала,
широко открыв глаза. -- Что-нибудь случилось? Ганин пристально
посмотрел на нее и ответил: -- Да. Я, оказывается, люблю другую
женщину. Я пришел с тобой проститься.
Она заморгала спутанными своими ресницами, прикусила губу.
-- Это, собственно, все,-- сказал Ганин.-- Мне очень жаль,
но ничего не поделаешь. Мы сейчас простимся. Я полагаю, что так
будет лучше.
Людмила, закрыв лицо, опять пала ничком в подушку.
Лазурное стеганое одеяло стало косо сползать с ее ног на белый
мохнатый коврик. Ганин поднял, поправил его. Потом прошелся
раза два по комнате. -- Горничная не хотела меня впускать,--
сказал он. Людмила, уткнувшись в подушку, лежала как мертвая.
-- Вообще говоря,-- сказал Ганин,-- она какая-то неприветливая.
-- Пора перестать топить. Весна,-- сказал он немного
погодя. Прошел от двери
как пройти на такую-то улицу -- голосом обыкновенным, но
которого уже никогда больше не услышишь.
IV
Во вторник, поздно проснувшись, он почувствовал некоторую
ломоту в ногах и облокотившись на подушку, раза два с
тревожным, изумленным блаженством вздохнул, вспомнив, что вчера
случилось.
Утро было белое, нежное, дымное. Деловитым гулом дрожали
стекла.
Он решительным махом соскочил с постели и принялся
бриться. Сегодня он находил в этом особое удовольствие. Кто
бреется, тот каждое утро молодеет на день. Ганину сегодня
казалось, что он помолодел ровно на девять лет.
Щетина на вытянутой коже, размягченная хлопьями пены,
равномерно похрустывала и сходила под стальным плужком бритвы.
Бреясь, Ганин поводил бровями, а потом, когда обливался из
кувшина холодной водой, радостно улыбался. Он пригладил на
темени влажные темные волосы, быстро оделся и вышел на улицу.
В пансионе никого из жильцов не оставалось, кроме
танцоров, которые обыкновенно вставали только к обеду: Алферов
отправился к знакомому, с которым затевал конторское дело,
Подтягин поехал в полицейский участок добиваться выездной визы,
Клара, уже опоздавшая на службу, ждала трамвая на углу, прижав
к груди бумажный мешок с апельсинами.
А Ганин, без волненья, поднялся на второй этаж в знакомом
ему доме, дернул кольцо звонка. Отперев дверь, но не сняв
внутренней цепочки, высунулась горничная и сказала, что госпожа
Рубанская еще спит.
-- Все равно, мне нужно ее видеть,-- спокойно сказал Ганин
и, просунув в скважину руку, сам снял цепочку.
Горничная, коренастая бледная девушка, с негодованием
что-то забормотала, но Ганин все так же решительно, отстранив
ее локтем, прошел в полусумрак коридора и стукнул в дверь.
-- Кто там? -- раздался хрипловатый утренний голос
Людмилы. -- Я, отопри.
Она простукала босыми пятками к двери, повернула ключ и,
раньше чем посмотреть на Ганина, побежала обратно к постели,
прыгнула под одеяло. По кончику уха видно было, что она в
подушку улыбается, ждет, чтобы Ганин к ней подошел.
Но он остановился посреди комнаты и так простоял довольно
долго, бренча мелкими монетами в карманах макинтоша.
Людмила вдруг перевернулась на спину и смеясь распахнула
голые худенькие руки. Утро к ней не шло: лицо было бледное,
опухшее, и желтые волосы стояли дыбом.
-- Ну же,-- протянула она и зажмурилась. Ганин перестал
бренчать.
-- Вот что, Людмила,-- сказал он тихо. Она привстала,
широко открыв глаза. -- Что-нибудь случилось? Ганин пристально
посмотрел на нее и ответил: -- Да. Я, оказывается, люблю другую
женщину. Я пришел с тобой проститься.
Она заморгала спутанными своими ресницами, прикусила губу.
-- Это, собственно, все,-- сказал Ганин.-- Мне очень жаль,
но ничего не поделаешь. Мы сейчас простимся. Я полагаю, что так
будет лучше.
Людмила, закрыв лицо, опять пала ничком в подушку.
Лазурное стеганое одеяло стало косо сползать с ее ног на белый
мохнатый коврик. Ганин поднял, поправил его. Потом прошелся
раза два по комнате. -- Горничная не хотела меня впускать,--
сказал он. Людмила, уткнувшись в подушку, лежала как мертвая.
-- Вообще говоря,-- сказал Ганин,-- она какая-то неприветливая.
-- Пора перестать топить. Весна,-- сказал он немного
погодя. Прошел от двери