око наверху, или
наводивших слепительные жерла юпитеров на целый полк россиян,
согнанный в громадный сарай и снимавшийся в полном неведении
относительно общей фабулы картины. Он вспомнил молодых людей в
поношенных, но на диво сшитых одеждах, лица дам в лиловых и
желтых разводах грима и тех безобидных изгнанников, старичков
да невзрачных девиц, которых сажали в самую глубь, лишь для
заполнения фона. Теперь внутренность того холодного сарая
превратилась на экране в уютный театр, рогожа стала бархатом,
нищая толпа -- театральной публикой. Он напряг зрение и с
пронзительным содроганьем стыда узяал себя самого среди этих
людей, хлопавших по заказу, и вспомнил, как они все должны были
глядеть вперед, на воображаемую сцену, где никакой примадонны
не было, а стоял на помосте среди фонарей толстый рыжий человек
без пиджака и до одури орал в рупор.
Двойник Ганина тоже стоял и хлопал, вон там, рядом с
чернобородым, очень эффектным господином, с лентой поперек
белой груди. Он попадал всегда в первый ряд за эту вот бородку
и крахмальное белье, а в перерывах жевал бутерброд, а потом,
после съемки, надевал поверх фрака убогое пальтишко и ехал к
себе домой, в отдаленную часть Берлина, где работал наборщиком
в типографии.
И Ганин в этот миг почувствовал не только стыд, но и
быстротечность, неповторимость человеческой жизни. Там, на
экране, его худощавый облик, острое, поднятое кверху лицо и
хлопавшие руки исчезли в сером круговороте других фигур, а еще
через мгновенье зал, повернувшись как корабль, ушел, и теперь
показывали пожилую, на весь мир знаменитую актрису, очень
искусно изображавшую мертвую молодую женщину. "Не знаем, что
творим",-- с отвращеньем подумал Ганин, уже не глядя на
картину.
Людмила снова шепталась с Кларой -- о какой-то портнихе,
материи,-- драма подходила к концу, и Ганину было смертельно
скучно. Когда через несколько минут они пробирались к выходу,
Людмила к нему прижалась, шепнула: "Позвоню тебе завтра в два,
миленький..."
Ганин и Клара проводили ее до дому и потом вместе пошли в
свой пансион. Ганин молчал, и Клара мучительно старалась найти
тему для разговора.
-- - Вы, говорят, в субботу уезжаете? -- спросила она. --
Не знаю, ничего не знаю...-- хмуро ответил Ганин. Он шел и
думал, что вот теперь его тень будет странствовать из города в
город, с экрана на экран, что он никогда не узнает, какие люди
увидят ее, и как долго она будет мыкаться по свету. И когда
потом он лег в постель и слушал поезда, насквозь проходившие
через этот унылый Дом, где жило семь русских потерянных
теней,-- вся жизнь ему представилась той же съемкой, во время
которой равнодушный статист не ведает, в какой картине он
участвует.
Ганин не мог уснуть; в ногах бегали мурашки, и подушка
мучила голову. И среди ночи, за стеной, его сосед Алферов стал
напевать. Сквозь тонкую стену слышно было, как он шлепает по
полу, то близясь, то удаляясь, и Ганин лежал и злился. Когда
прокатывала дрожь поезда, голос Алферова смешивался с гулом, а
потом снова всплывал: ту-у-у, ту-ту, ту-у-у.
Ганин не выдержал. Он натянул штаны, вышел в коридор и
кулаком постучал в дверь первого номера. Алферов, среди
блужданья своего, оказался как раз против двери и сразу
отпахнул ее, так что Ганин даже вздрогнул от неожиданности.
-- Пожалу
наводивших слепительные жерла юпитеров на целый полк россиян,
согнанный в громадный сарай и снимавшийся в полном неведении
относительно общей фабулы картины. Он вспомнил молодых людей в
поношенных, но на диво сшитых одеждах, лица дам в лиловых и
желтых разводах грима и тех безобидных изгнанников, старичков
да невзрачных девиц, которых сажали в самую глубь, лишь для
заполнения фона. Теперь внутренность того холодного сарая
превратилась на экране в уютный театр, рогожа стала бархатом,
нищая толпа -- театральной публикой. Он напряг зрение и с
пронзительным содроганьем стыда узяал себя самого среди этих
людей, хлопавших по заказу, и вспомнил, как они все должны были
глядеть вперед, на воображаемую сцену, где никакой примадонны
не было, а стоял на помосте среди фонарей толстый рыжий человек
без пиджака и до одури орал в рупор.
Двойник Ганина тоже стоял и хлопал, вон там, рядом с
чернобородым, очень эффектным господином, с лентой поперек
белой груди. Он попадал всегда в первый ряд за эту вот бородку
и крахмальное белье, а в перерывах жевал бутерброд, а потом,
после съемки, надевал поверх фрака убогое пальтишко и ехал к
себе домой, в отдаленную часть Берлина, где работал наборщиком
в типографии.
И Ганин в этот миг почувствовал не только стыд, но и
быстротечность, неповторимость человеческой жизни. Там, на
экране, его худощавый облик, острое, поднятое кверху лицо и
хлопавшие руки исчезли в сером круговороте других фигур, а еще
через мгновенье зал, повернувшись как корабль, ушел, и теперь
показывали пожилую, на весь мир знаменитую актрису, очень
искусно изображавшую мертвую молодую женщину. "Не знаем, что
творим",-- с отвращеньем подумал Ганин, уже не глядя на
картину.
Людмила снова шепталась с Кларой -- о какой-то портнихе,
материи,-- драма подходила к концу, и Ганину было смертельно
скучно. Когда через несколько минут они пробирались к выходу,
Людмила к нему прижалась, шепнула: "Позвоню тебе завтра в два,
миленький..."
Ганин и Клара проводили ее до дому и потом вместе пошли в
свой пансион. Ганин молчал, и Клара мучительно старалась найти
тему для разговора.
-- - Вы, говорят, в субботу уезжаете? -- спросила она. --
Не знаю, ничего не знаю...-- хмуро ответил Ганин. Он шел и
думал, что вот теперь его тень будет странствовать из города в
город, с экрана на экран, что он никогда не узнает, какие люди
увидят ее, и как долго она будет мыкаться по свету. И когда
потом он лег в постель и слушал поезда, насквозь проходившие
через этот унылый Дом, где жило семь русских потерянных
теней,-- вся жизнь ему представилась той же съемкой, во время
которой равнодушный статист не ведает, в какой картине он
участвует.
Ганин не мог уснуть; в ногах бегали мурашки, и подушка
мучила голову. И среди ночи, за стеной, его сосед Алферов стал
напевать. Сквозь тонкую стену слышно было, как он шлепает по
полу, то близясь, то удаляясь, и Ганин лежал и злился. Когда
прокатывала дрожь поезда, голос Алферова смешивался с гулом, а
потом снова всплывал: ту-у-у, ту-ту, ту-у-у.
Ганин не выдержал. Он натянул штаны, вышел в коридор и
кулаком постучал в дверь первого номера. Алферов, среди
блужданья своего, оказался как раз против двери и сразу
отпахнул ее, так что Ганин даже вздрогнул от неожиданности.
-- Пожалу